Как сделать красивую прическу в школу

Глава первая, в которой Джельсомино забивает гол, а позже начинается самое занимательное

Эту историю Джельсомино поведал мне сам. И я чуть было не оглох, пока дослушал ее до конца, не смотря на то, что и набил себе в уши с полкило ваты. Дело в том, что у Джельсомино невероятно оглушительный голос. Кроме того в то время, когда он говорит шепотом, его слышат пассажиры реактивных самолетов, летящих на высоте десять тысяч метров над уровнем моря и над его головой.

Сейчас Джельсомино уже известный певец. Его знают везде – от Северного полюса до Южного! Он придумал себе громкое и пышное имя, но его кроме того не следует упоминать тут, по причине того, что вы, само собой разумеется, сто раз встречали его в газетах. А в юные годы его кликали Джельсомино. Пускай же под этим именем он и действует в нашей истории.

Так вот, жил да был в один раз самый обычный мальчик, возможно, ростом кроме того мельче других ребят. Но чуть он появился на свет, как всем стало ясно, что природа наделила его совсем неординарным голосом.

Джельсомино появился в глухую ночную пору, и люди в селении в тот же час повскакали с постелей, вообразив, что слышат заводские гудки, кличущие на работу. Но это был всего-навсего крик Джельсомино, который пробовал голос, как это делают все только что появившиеся на свет дети. К счастью, Джельсомино быстро обучился спать с вечера до утра, как и подобает всем порядочным людям, не считая газетных репортеров и ночных сторожей. Его первый крик раздавался ровно в семь часов утра, именно в ту минуту, в то время, когда людям нужно было подниматься, дабы идти на работу. Заводские гудки стали сейчас ненужными, и их скоро выкинули на свалку.

В то время, когда Джельсомино исполнилось шесть лет, он отправился в школу. Преподаватель начал перекличку и скоро дошел до буквы Д.

– Джельсомино! – сказал он.

– Тут! – весело ответил новичок.

И внезапно раздался грохот – классная доска разлетелась на куски и превратилась в груду обломков.

– Кто разбил доску? – строго задал вопрос преподаватель и взялся за указку.

– Что ж, повторим перекличку, – сказал преподаватель. Он опять начал с буквы А.

– Это ты кинул камень? – задавал вопросы он каждого ученика.

– Не я… Не я… – со страхом отвечали мальчики. В то время, когда преподаватель опять дошел до буквы Д, Джельсомино поднялся и также в полной мере честно сказал:

Но он опоздал сказать преподаватель – оконные стекла последовали примеру доски. На данный раз преподаватель пристально следил за классом и имел возможность поручиться, что ни у кого из его сорока учеников не было в руках рогатки.

Возможно, это напроказил кто-нибудь на улице, – решил он, – какой-нибудь сорванец, который, вместо того дабы сидеть в классе, шатается с рогаткой и разоряет птичьи гнезда. Вот доберусь до него, возьму за ухо и отведу в полицию.

В то утро все на этом и кончилось. Но на следующий сутки преподаватель опять начал делать перекличку и опять дошел до имени Джельсомино.

– Тут! – ответил наш герой и гордо осмотрелся, в восхищении оттого, что он опять в школе.

Трах-тарарах-цвяк-цвяк-цвяк! – сразу же ответило ему окно. Стекла, каковые служитель вставил всего полчаса назад, посыпались во двор.

– Необычное дело, – увидел преподаватель, – стоит дойти до твоего имени, как начинаются несчастья. А, все ясно, мой мальчик! У тебя через чур громкий голос! В то время, когда ты кричишь, получается что-то вроде урагана. Так что, если ты не желаешь разорить школу и наше село, тебе придется отныне говорить лишь шепотом. Договорились?

Джельсомино, покраснев от стыда и смущения, попытался возразить:

– Но, синьор преподаватель, это же не я! Трах-бах-тарарах! – отозвалась новая классная доска, которую служитель только что принес из магазина.

– А вот тебе и подтверждение! – заключил преподаватель. Но, заметив, что по щекам Джельсомино текут большие слезы, он подошел к мальчику и нежно погладил его по голове: – Послушай меня хорошенько, сынок. Твой голос может принести тебе или множество бед, или великое счастье. А пока старайся как возможно реже пользоваться им. За хорошее молчание еще никого не бранили. Всем как мы знаем, что слово – серебро, а молчание – золото.

С этого дня для Джельсомино начались адские мучения. В школе, дабы не натворить новых бед, он сидел, зажав рот платком. Но все равно его голос так гремел, что остальным школьникам приходилось затыкать себе уши пальцами. Преподаватель старался вызывать его как возможно реже. Но обучался Джельсомино отменно, и преподаватель был уверен, что все уроки он знает назубок.

Ну а дома, в то время, когда Джельсомино, говоря о своих школьных подвигах, вдребезги разбил дюжину чашек, ему также строго-настрого запретили открывать рот.

Дабы отвести душу, Джельсомино уходил куда-нибудь подальше от селения – в лес, в поле либо на берег озера. Убедившись, что он один и поблизости нет застекленных окон, Джельсомино ложился ничком на землю и начинал петь. Через пара мин. земля как будто бы оживала: кроты, муравьи, гусеницы – в общем, все живущие под землей звери и насекомые разбегались кто куда, думая, что началось землетрясение. Лишь один-единственный раз Джельсомино позабыл про осторожность. Дело было в воскресенье, и на стадионе шла решающая футбольная встреча.

Джельсомино не был заядлым болельщиком, но игра мало-помалу захватила и его. И вот ситуация согрела для, в то время, когда местная команда, подгоняемая неистовыми криками своих болельщиков, ринулась в наступление. (Сам-то я не весьма понимаю, что это такое – ринуться в наступление, по причине того, что не хорошо разбираюсь в футболе. Я пересказываю все это со слов Джельсомино. Но если вы читаете спортивные газеты, то уж, само собой разумеется, осознаете, в чем тут дело.)

– Давай! Давай! – орали болельщики.

– Давай! – крикнул во целый голос и Джельсомино. Именно в эту минуту правый конечный отправил мяч центральному нападающему. Но мяч, поднявшись на глазах у всех в атмосферу, внезапно на полдороге свернул в сторону и, гонимый какой-то неизвестной силой, влетел прямо в ворота соперника.

– Гол! – взорвались зрители.

– Вот это удар! – вскрикнул кто-то. – Видели, как тонко он был вычислен? До одного миллиметра! У этого парня золотые ноги!

Но Джельсомино, придя в себя, осознал, что допустил оплошность.

Так и имеется, – поразмыслил он, – я забил данный гол своим голосом. Необходимо будет взять себя в руки, а то спорту придет конец. И пожалуй, нужно, чтоб было справедливо, – забью-ка я гол и в другие ворота. Тогда все поднимется на свои места!.

Во втором тайме и в действительности представился подходящий случай. В то время, когда команда соперника перешла в наступление, Джельсомино опять закричал: Давай! – и загнал мяч в ворота своей команды. Имеете возможность себе представить, как обливалось кровью его сердце! Кроме того через много лет, говоря мне об этом случае, Джельсомино сказал:

– Я бы разрешил отрубить себе палец, только бы не забивать этого гола! Но не забить его я не имел возможности. В противном случае было бы несправедливо.

– А ведь на твоем месте любой желающий подыграл бы своей любимой команде, – увидел я.

Любой желающий, но лишь не Джельсомино! Он был честен и правдив, как прозрачная минеральная вода. Таким он и рос, и скоро из мальчика стал юношей. Действительно, роста он был скорее низкого, чем большого, а сложения скорее щуплого, чем крепкого. Так что имя его – Джельсомино, что свидетельствует мелкий жасмин, – весьма доходило ему. Будь у него имя потяжелее, он, пожалуй, нажил бы себе горб, нося его. В то время, когда Джельсомино подрос, он покинул школу и начал заниматься крестьянским трудом. Возможно, он так бы и прожил всю жизнь, и мне не пришлось бы говорить о нем, не попади он в одну неприятную историю, о которой вы на данный момент и определите.

Глава вторая, прочтя которую вы осознаете, что в случае если от вашего голоса падают груши, то лучше скрывать это от соседей

в один раз утром Джельсомино вышел в сад и заметил, что груши уже поспели. Так как груши – они такие: никому ни гугу, а сами зреют да спеют. И в одно красивое утро вы обнаруживаете внезапно, что они совсем уже поспели и пора их снимать.

Жаль, что я не захватил лестницу, – поразмыслил Джельсомино. – Придется пойти за нею домой. А заодно уж захвачу и жердь, дабы сбивать груши с самых высоких веток.

Но в эту самую минуту ему пришла озорная идея. А вдруг попытаться голосом? – поразмыслил он.

Он поднялся под грушевым деревом и не то не в серьез, не то действительно крикнул:

– А ну-ка, груши, падайте вниз!

Пата-пум, пата-пум! – ответили ему груши и дождем посыпались на землю.

Джельсомино подошел к другому дереву и проделал то же самое. И любой раз, в то время, когда он кричал Падайте!, груши, как будто бы лишь того и ожидали, срывались с веток и шлепались на землю. Джельсомино весьма был рад.

Я не затратил на это никакого труда, – поразмыслил он. – Жаль, раньше не додумался, что голос может заменить и жердь, и лестницу!

Пока Джельсомино собирал свои груши, его увидел крестьянин, работавший на соседнем огороде. Он протер глаза, ущипнул себя за нос, посмотрел еще раз и, в то время, когда совсем убедился, что не спит, сразу же со всех ног побежал за своей женой.

– Иди-ка взгляни, – сказал он, дрожа от страха. – Я думаю, наш сосед – не добрый волшебник!

Супруга посмотрела на Джельсомино, упала на колени и вскрикнула:

– Да что ты! Это же хороший волшебник!

– А я говорю тебе, что волшебник!

– А я тебе говорю, что хороший волшебник!

До этого дня супруг и супруга жили достаточно мирно. Сейчас же один схватился за лопату, другая – за мотыгу, и оба приготовились защищать свое вывод с оружием в руках. Но тут крестьянин внес предложение:

– Давай позовем соседей. Пускай они также взглянут, и послушаем, что они скажут!

Эта идея понравилась даме: так как, созвав соседей, возможно и поболтать с кумушками. Она кинула мотыгу.

Еще до наступления вечера все селение знало о произошедшем. Мнения разделились: одни утверждали, что Джельсомино хороший волшебник, другие – что он не добрый волшебник. Споры разгорались и росли, как будто бы волны на море, в то время, когда поднимается сильный ветер. Вспыхнули ссоры, и кое-кто кроме того пострадал. К счастью, легко. Так, к примеру, один крестьянин обжегся трубкой, по причине того, что, увлекшись спором, сунул ее в рот не тем концом. Милицейский не могли решить, кто прав, кто виноват, и исходя из этого никого не арестовывали, а лишь переходили от одной группы к другой и просили всех разойтись.

Самые упрямые спорщики направились к саду Джельсомино. Одни желали прихватить что-нибудь на память, по причине того, что считали эту землю чудесной, а другие шли, дабы стереть домик Джельсомино с лица земли, по причине того, что считали его заколдованным. Джельсомино, заметив толпу, решил, что вспыхнул пожар, и схватил ведро, дабы оказать помощь заливать пламя. Но люди остановились у его сада, и Джельсомино услышал, что речь заходит о нем.

– Вот он, вот он! Хороший волшебник!

– Какой там волшебник! Это не добрый волшебник. Видите, у него в руках заколдованное ведро!

– Давайте отойдем подальше! Еще плеснет на нас данной штукой – пропадем ни за грош!

– Вы что, ослепли? В этом ведре смола! Прямехонько из ада! Попадет на тело хоть капля – насквозь прожжет. И ни один доктор позже не залечит!

– Да нет же, он святой, святой!

– Мы видели, Джельсомино, как ты приказывал грушам поспевать, и они поспевали, приказывал падать, и они падали…

– Вы с ума сошли, что ли? – вскрикнул Джельсомино. – Это же все из-за моего голоса! В то время, когда я кричу, воздушное пространство беснуется, как в бурю…

– Да, да, мы знаем! – закричала какая-то дама. – Ты творишь чудеса своим голосом.

– Это не чудеса! Это колдовство!

Джельсомино в сердцах бросил на землю ведро, скрылся в доме и заперся на крюк.

Ну вот и кончилась спокойная жизнь, – поразмыслил он. – Сейчас запрещено будет и шагу ступить, так и будут ходить за мной следом. По вечерам лишь и бесед будет что обо мне. Моим именем начнут пугать непослушных ребятишек. Нет, лучше, пожалуй, уйти куда-нибудь из этого. Да и что мне делать в этом селении? Мать с отцом погибли, приятели погибли на войне. Отправлюсь-ка я по свету да попытаюсь добыть счастье своим голосом. Говорят, имеется люди, которым кроме того платят за их пение. Это весьма необычно – получать деньги за то, что доставляет такое наслаждение. Но все же за пение платят. Кто знает, возможно, и мне удастся стать певцом?

Приняв такое решение, он сложил свои скудные пожитки в заплечный мешок и вышел на улицу. Масса людей зашумела и расступилась перед ним. Джельсомино не посмотрел ни на кого. Он наблюдал прямо перед собой и молчал. Но, отойдя подальше, обернулся, дабы в последний раз взглянуть на свой дом.

Масса людей все еще не расходилась. Люди показывали на него пальцами, как будто бы он был привидением.

Подшучу-ка я над ними на прощанье, – поразмыслил Джельсомино и, набравшись воздуха поглубже, закричал что было мочи:

В ту же минуту порывом ветра у мужчин сорвало шапки, а старухи ринулись вдогонку за своими париками, прикрывая руками голые, как яичко, головы.

– Прощайте-е, прощайте-е-е! – повторил Джельсомино, от души смеясь над первой в своей жизни озорной проделкой.

Шапки и парики взвились, как будто бы стайка перелетных птиц, к тучам и скоро скрылись из виду. Позже поступила информация, что они улетели за большое количество километров, а кое-какие из них кроме того за границу.

Через пара дней Джельсомино также пересек границу и попал в самую неординарную страну, какая лишь возможно на свете.

Глава третья, в которой вы определите, откуда взялся Цоппино

Первое, что заметил Джельсомино, попав в эту незнакомую страну, была блестящая серебряная монета. Она лежала на мостовой, невдалеке от тротуара, на самом виду.

Необычно, что никто не подобрал ее, – поразмыслил Джельсомино. – Я-то уж, само собой разумеется, не пройду мимо. Мои деньги кончились днем ранее, а сейчас у меня во рту не было еще и маковой росинки.

Он подошел к кучке людей, каковые следили за ним и о чем-то шептались, и продемонстрировал им монету.

– Не вы ли, синьоры, утратили эту монетку? – задал вопрос он шепотом, дабы никого не напугать своим голосом.

– Проваливай, – отвечали ему, – да спрячь ее подальше, если не желаешь нажить проблем!

– Простите, пожалуйста, – смущенно пробормотал Джельсомино и, не задавая лишних вопросов, направился к магазину с многообещающей вывеской Съестные припасы.

В витрине вместо колбас и банок с вареньем громоздились горы тетрадей, коробки акварельных красок и пузырьки с чернилами.

Должно быть, это универмаг и тут возможно приобрести что желаешь, – решил Джельсомино и, полный надежд, вошел в магазин.

– Хороший вечер! – любезно приветствовал его хозяин.

Честно говоря, – мелькнуло в голове Джельсомино, – я не слышал, дабы пробило хотя бы полдень. Ну да хорошо, не следует обращать внимания на такие мелочи.

И, говоря своим простым шепотом, от которого люди все-таки чуть не глохли, он узнал:

– Не могу ли я приобрести у вас хлеба?

– Очевидно, дорогой синьор. Вам какое количество – один пузырек либо два? Красного либо фиолетового?

– Нет, нет, лишь не фиолетового! – испугался Джельсомино. – И позже, вы в действительности реализовываете его бутылками?

Хозяин магазина расхохотался:

– А как же его еще реализовывать? Возможно, у вас его ломтями режут? Да вы лишь посмотрите, какой красивый хлеб в моем магазине.

И, говоря это, он продемонстрировал на полки, где ровными шеренгами выстроились много пузырьков с чернилами самых различных цветов. А съедобного там не было и в помине – ни крошки сыра, ни кроме того яблочной кожуры.

Возможно, он сошел с ума? – поразмыслил Джельсомино. – В случае если так, то лучше не перечить ему.

– Это правильно, у вас прекрасный хлеб, – дал согласие он, показывая на пузырек с красными чернилами. Уж весьма ему хотелось услышать, что скажет хозяин.

– В действительности? – просиял тот. – Это наилучший зеленый хлеб, какой когда-либо поступал в продажу.

– Ну само собой разумеется. Простите, возможно, вы не хорошо видите?

Джельсомино готов был поклясться, что перед ним пузырек с красными чернилами. Он уже придумывал подходящий предлог, дабы убраться из этого подобру-поздорову и поискать другого продавца, который еще не успел спятить с ума, как внезапно его осенила хорошая идея.

– Послушайте, – сказал он, – за хлебом я зайду попозже. А на данный момент скажите мне, в случае если вас не затруднит, где тут возможно приобрести хороших чернил?

– О, пожалуйста! – ответил хозяин все с той же любезной улыбкой. – Вон там, перейдя через дорогу, вы отыщете наилучший в нашем городе канцелярский магазин.

В витринах этого магазина были выставлены аппетитные караваи хлеба, пирожные, макароны, лежали горы сыров и появились целые заросли колбас и сосисок.

Я так и думал, – решил Джельсомино, – тот продавец не в своем уме, оттого он и именует чернила хлебом, а хлеб чернилами. Данный магазин мне нравится значительно больше.

Он вошел в магазин и попросил взвесить ему полкило хлеба.

– Хлеба? – удивился продавец. – Вы, возможно, совершили ошибку. Хлебом торгуют в магазине напротив, а мы реализовываем лишь канцтовары. – И широким жестом он указал на съестные припасы.

Сейчас я осознал, – сообразил Джельсомино, – в этом государстве все называется напротив! И в случае если назовешь хлеб хлебом, тебя никто не осознает.

– Свешайте мне, пожалуйста, полкило чернил, – сказал он продавцу.

Тот отвесил полкило хлеба, завернул приобретение по всем правилам в бумагу и протянул Джельсомино.

– И самую малость вот этого, – добавил Джельсомино и продемонстрировал на круг швейцарского сыра, не решаясь назвать его.

– Синьору угодно мало ластика? – подхватил продавец. – Сию минуту!

Он отрезал хороший кусок сыра, взвесил его и завернул в бумагу.

Джельсомино облегченно набрался воздуха и кинул на прилавок серебряную монету.

Продавец посмотрел на нее, взял в руки и стал пристально разглядывать, после этого раза два кинул на Прилавок, послушал, как она звенит, взглянуть на нее через увеличительное стекло а также попытался на зуб. Наконец он вернул ее Джельсомино и ледяным тоном сказал:

– Мне весьма жаль, юный человек, но ваша монета настоящая.

– Вот и хорошо! – был рад Джельсомино.

– Как бы не так! Повторяю вам: ваша монета настоящая и я не могу ее принять. Давайте сюда ваши приобретения и идите своей дорогой. Ваше счастье, что мне лень идти на улицу и кликать полицию. Разве вы не понимаете, что надеется за хранение нефальшивых монет? Колония.

– Не кричите, я не глухой! Идите же, идите… Принесите мне фальшивую монету, и приобретения – ваши. Видите, я кроме того не разворачиваю пакеты. Лишь отложу их в сторону, хорошо? Хороший вечер…

Дабы не закричать, Джельсомино вложил в рот кулак. И пока он шел от прилавка к двери, между ним и его голосом происходил таковой разговор:

Голос. Желаешь, я крикну А-а! и вдребезги разнесу его витрину?

Джельсомино. Пожалуйста, не делай глупостей. Так как я только что попал в эту страну, у меня и без того тут ничего не ладится.

Голос. Но мне необходимо отвести душу, в противном случае быть беде! Ты же мой хозяин, так придумай что-нибудь!

Джельсомино. Потерпи, пока мы не выйдем из данной уносной лавки. Не хочется разрушать ее…

Голос. Стремительнее, я больше не могу! Вот… вот… на данный момент закричу… Еще минута, и все пропало…

Тут Джельсомино пустился бегом, свернул в негромкую улочку, чуть пошире переулка, и быстро огляделся. Около не было никого. Тогда он вынул кулак изо рта и, дабы утихомирить бушевавшие в нем эмоции, негромко, совсем тихо сказал: А-а! В ту же минуту ближайший уличный фонарь развалился на куски, а сверху, с какого-либо подоконника, упал на мостовую цветочный горшок.

– В то время, когда у меня будут деньги, я отправлю их по почте муниципальному управлению, дабы возместить цена фонаря, и подарю обладателю цветочного горшка новый, значительно лучше… Возможно, я разбил еще что-нибудь?

– Нет, больше ничего, – ответил ему тоненький-тоненький голосок, и кто-то два раза кашлянул.

Джельсомино осмотрелся в отыскивании обладателя этого голоса и заметил котенка, вернее, какое-то существо, которое с далека возможно было принять за котенка.

Стоит сказать хоть одно правдивое слово, и на уплату штрафа уже не хватит собственной шкуры. За целую зиму, что я провел на данной стенке, я заметил много увлекательного.

И Цоппино детально обрисовал Джельсомино Страну Лгунов.

Глава четвертая, в которой вы отыщете краткое, но очень полное описание Страны Лгунов

– Да будет тебе известно, – начал Цоппино…

Но я мало сокращу рассказ котенка, дабы не отнимать у вас лишнего времени, и вы определите лишь самое основное.

Итак, задолго перед тем, как Джельсомино попал в эту страну, там появился хитрый и ожесточённый пират по прозвищу Джакомоне, что означает Большущий Джакомо. Он был до того огромен и толст, что носил свое тяжелое имя безо всякого труда. Но был он уже немолод и потому начал подумывать о том, как бы поспокойнее провести старость.

Юность прошла, и бороздить моря мне уже надоело, – решил он. – Кину-ка я свое старое ремесло да поселюсь на каком-нибудь островке. И уж, само собой разумеется, несколько, а совместно со своими пиратами. Я произведу их в мажордомы, сделаю лакеями, конюхами и управляющими, и они не будут в обиде на своего атамана.

Сказано – сделано. И пират начал подыскивать подходящий остров. Но все они были через чур мелки для него. А вдруг остров устраивал самого Джакомоне, то не нравился кому-нибудь из его шайки. Одному пирату обязательно нужна была стремительная река, дабы ловить в ней форель, другой желал, дабы на острове был кинотеатр, третий не имел возможности обойтись без банка, где возможно было бы получать проценты с пиратских сбережений.

– А из-за чего бы нам не поискать что-нибудь получше острова? – сказали пираты.

Дело кончилось тем, что они захватили целую страну с громадным городом, в котором были и банки, и кинотеатры, и целый дюжина речушек, где возможно было удить форель и кататься по воскресеньям на лодке. И в этом нет ничего необычного – то и дело случается, что какая-нибудь пиратская банда захватывает ту либо иную мелкую страну.

Завладев страной, Джакомоне решил назвать себя королем Джакомоне Первым, а своим приближенным он присвоил титулы адмиралов, камергеров и глав пожарных команд.

Очевидно, Джакомоне тут же издал приказ, которым повелевал именовать себя ваше величество, а каждому, кто ослушается, отрезать язык. И дабы никому не приходило в голову сказать о нем правду, он приказал своим министрам составить новый словарь.

– Необходимо поменять местами все слова! – пояснил он. – К примеру, слово пират будет означать честный человек. В случае если кто-нибудь назовет меня пиратом, он попросту скажет на новом языке, что я честный небольшой!

– Клянемся всеми китами, на глазах у которых мы шли на абордаж, роскошная идея! – с восторгом вскрикнули пираты-министры. – Прямо хоть вставляй ее в рамку и вешай на стену!

– Значит, ясно? – продолжал Джакомоне. – Тогда отправимся дальше. Измените названия всех предметов, имена людей и животных. Для начала пускай люди вместо хорошего утра хотят друг другу спокойной ночи. Так, мои верные подданные будут любой свой сутки затевать со лжи. Ну и, само собой очевидно, ложась дремать, нужно будет захотеть друг другу приятного аппетита…

– Великолепно! – вскрикнул один из министров. – Так как чтобы сказать кому-нибудь: Как вы замечательно выглядите!, необходимо будет сказать: До чего же у вас мерзкая рожа!

В то время, когда отпечатали новый словарь и обнародовали Закон об обязательной лжи, началась немыслимая путаница.

На первых порах люди то и дело ошибались. Они шли, к примеру, за хлебом в булочную, забывая, что там сейчас реализовывают тетради и карандаши и что хлеб необходимо брать в магазине канцтоваров. Либо же шел человек гулять в муниципальный парк, наблюдал на цветы и радовался:

– Какие конкретно прекрасные розы!

В ту же минуту из-за кустов выскакивал стражник короля Джакомоне, держа наготове наручники:

– Ай-ай-ай! Как это вы додумались назвать морковку розой? Вы нарушили фундаментальный закон страны!

– Прошу прощения, – растерянно бормотал несчастный и быстро принимался расхваливать все остальные цветы.

– Какая восхитительная крапива! – сказал он, показывая на фиалки.

– Киньте заговаривать мне зубы!… Проштрафились – так посидите мало в колонии, там вас научат лгать по всем правилам!

А что началось в школах – это и обрисовать нереально.

Джакомоне велел поменять местами все цифры в таблице умножения. Дабы произвести умножение, нужно было делить, дабы складывать, нужно было вычитать. Сами учителя не могли больше решить ни одной задачи, и для всех лодырей наступило сущее раздолье: чем больше они делали ошибок, тем лучше получали отметку.

А сочинения? Имеете возможность себе представить, какие конкретно получались у ребят сочинения, в случае если все слова перепутались! Вот, к примеру, сочинение на тему Летний сутки. Его написал ученик, которого позже наградили фальшивой золотой медалью.

День назад шел ливень. Как приятно гулять под проливным дождем, который льет, как будто бы из ведра! Наконец-то люди смогут покинуть дома свои плащи и зонтики и гулять без пиджаков! Я не обожаю, в то время, когда светит солнце, – приходится сидеть дома, в противном случае промокнешь, и всю ночь напролет приходится наблюдать, как струи дождя заливают черепицы дверей.

Дабы как направляться оценить эту работу, надобно знать, что выражение черепицы дверей означало на новом языке оконные стекла.

Словом, вы уже осознали, о чем идет обращение. В Стране Лгунов кроме того животным пришлось обучиться лгать – собаки мяукали, кошки лаяли, лошади мычали, а льва, что сидел в клетке в зоопарке, вынудили пищать, по причине того, что рычать сейчас должны были мыши.

Лишь рыбам да птицам не было никакого дела до законов короля Джакомоне. Так как рыбы и без того всю жизнь молчат, и никто не имеет возможности вынудить их лгать, а птицы летают по воздуху, и королевской страже их не поймать. И птицы продолжали теть, будто бы ничего не случилось, любая своим голосом. Люди довольно часто с грустью наблюдали на них: Радостные! Их-то никто не имеет возможности оштрафовать либо посадить в колонию…

Слушая рассказ котенка, Джельсомино совсем пал духом. Как же я стану жить в этом государстве? – размышлял он. – В случае если я своим громким голосом нечаянно окажу правду, меня услышит сходу вся полиция короля Джакомоне. А голосу не прикажешь, того и смотри у меня не хватит сил сдерживать его…

– Ну вот, – закончил свой рассказ Цоппино, – сейчас ты все знаешь. Давай поболтаем о другом: я желаю имеется.

– Я также… Лишь я чуть не забыл об этом.

– Голод – это единственное, о чем нереально забыть. Голод не проходит со временем, напротив – чем ‘больше проходит времени, тем посильнее голод напоминает о себе. Но на данный момент мы что-нибудь придумаем. Лишь сперва я желаю проститься с данной стенкой, которая так долго держала меня в плену.

И своей красной меловой лапкой он написал на самой середине того отпечатка, который оставил на стене:

МЯУ! ДА ЗДРАВСТВУЕТ СВОБОДА!

Раздобыть еду выяснилось делом нелегким. Все время, пока они бродили по городу, Джельсомино наблюдал в землю, сохраняя надежду набрести на фальшивую монету. А Цоппино – тот, напротив, наблюдал по сторонам, как будто бы выискивая кого-то из привычных.

– Вот она! – внезапно был рад он, показывая на пожилую даму, которая торопливо шла по панели, сжимая в руке какой-то сверток.

– Тетушка Панноккья, покровительница котов. Любой вечер она приносит кулек объедков для бездомных кошек, каковые планируют около королевского парка, Тетушка Панноккья – в противном случае говоря Кукуруза – была весьма жёсткой на вид. Чуть не два метра ростом, долгая, тощая и прямая, как палка, она была похожим тех старая женщина, каковые в большинстве случаев метлой гоняют бездомных кошек. Но, по словам Цоппино, дело обстояло именно напротив.

Следуя за тетушкой Панноккьей, Джельсомино и его новый приятель пришли на маленькую площадь, в глубине которой показывалась каменная ограда парка, утыканная бутылочными осколками. Дюжина худых, облезлых котов встретил старуху нестройным лаем. – Вот дураки-то, – сказал Цоппино. – Наблюдай, какую я с ними на данный момент сыграю шутку.

И чуть тетушка Панноккья, развернув свой сверток, выложила объедки на землю, Цоппино врезался в самую гущу котов и завопил что было мочи: Мяу! Кот, который мяукает, а не лает! Для местных котов это было как гром днем. Открыв рот от удивления, они так и замерли на месте, как будто бы статуи. А Цоппино ухватил зубами две тресковые головы и селедочный хвост, в два прыжка перемахнул через ограду парка и скрылся в кустах.

Джельсомино осмотрелся. Его также подмывало перебраться через ограду, и он, пожалуй, так бы и сделал, в случае если б тетушка Панноккья не посматривала на него с подозрением.

Чего хорошего, еще поднимет тревогу, – поразмыслил Джельсомино и, сделав вид, словно бы он просто идет своей дорогой, свернул на другую улицу.

Коты тем временем пришли в себя от удивления и сейчас с лаем дергали за подол тетушку Панноккью. Она, честно говоря, была поражена еще больше, чем коты. Позже тетушка набралась воздуха, раздала котам оставшиеся объедки, кинула последний взор на ограду, за которой скрылся Цоппино, и отправилась домой.

А Джельсомино, чуть завернул за угол, сразу же отыскал долгожданную фальшивую монету. Он приобрел себе хлеба и сыру, либо, как говорили в тех краях, пузырек чернил и ломоть ластика.

Быстро спускалась ночь. Джельсомино весьма устал, и ему хотелось дремать. Заметив поблизости какую-то незапертую дверь, он проскользнул в нее, попал в какой-то сарай в этот самый момент же заснул крепким сном на куче угля.

Глава пятая, в которой Цоппино случайно определит тайну короля Джакомоне

Пока Джельсомино спит, не подозревая, что, еще не проснувшись, уже станет героем нового приключения, о котором обращение впереди, мы с вами отправимся по следам трех красных лапок котенка Цоппино. Тресковые головы и селедочный хвост показались ему восхитительными. Так как он покушал в первый раз в жизни! По причине того, что пока он был на стене, ему не приходилось испытывать голод.

Жаль, что тут нет Джельсомино! – поразмыслил котенок. – Он спел бы Джакомоне серенаду и перебил бы ему все стекла.

Посмотрев наверх, он заметил, что пара окон во дворце еще освещены.

Возможно, король Джакомоне ложится дремать, – поразмыслил Цоппино. – Не потерять бы это зрелище!

И он с воистину кошачьей ловкостью вскарабкался по стенке на последний этаж дворца и прильнул к окну огромного зала, который был перед спальней его величества.

Двумя нескончаемыми рядами стояли лакеи, слуги, придворные, камергеры, адмиралы, министры и различные другие ответственные господа. И все они низко кланялись проходящему Джакомоне. А он был громадный, толстый и страшно уродливый. Но у него были прекрасные оранжево-огненные волосы – долгие, вьющиеся – и фиолетовая ночная рубаха с вышитым на груди королевским именем.

Низко кланяясь королю, придворные почтительно говорили:

– Хорошее утро, ваше величество! Приятного аппетита, ваше величество!

Время от времени Джакомоне останавливался и сладко зевал. В ту же минуту один из придворных прикрывал ему рот рукой. Зевнув, король двигался дальше и бормотал:

– Этим утром мне совсем не хочется дремать. Я ощущаю себя свеженьким, как огурчик…

Очевидно, все это означало совсем обратное. Привыкнув, что все около него лгут, король и сам начал врать направо и налево, и сам же первый верил своим словам.

– У вашего величества сейчас невероятно мерзкая рожа! – с поклоном увидел один из придворных.

Джакомоне метнул на него яростный взор, но своевременно спохватился. Так как эти слова нужно было понимать в противном случае: Как вы замечательно выглядите! Исходя из этого он милостиво улыбнулся, еще раз зевнул, жестом приветствовал придворных и, подобрав подол своей фиолетовой ночной рубахи, проследовал в спальню.

Цоппино решил продолжить свои наблюдения и перешел к другому окну.

Когда его величество остался один, он устремился к зеркалу и начал расчёсывать золотым гребнем свою прекрасную оранжевую шевелюру.

Ишь как он заботится о своих волосах! – мелькнуло у Цоппино. – Но, не напрасно, они и в действительности весьма хороши. Лишь одно мне неясно – как мог человек с этими волосами стать пиратом. Ему бы следовало стать живописцем либо музыкантом…

А Джакомоне в это же время положил гребешок, с опаской взял свою прическу за пряди у висков и… нормально снял ее с головы! Кроме того индеец не имел возможность лучше оскальпировать своих непрошеных гостей.

– Парик! – изумился Цоппино.

Да, шикарная оранжевая шевелюра легко снималась и надевалась. И под ней король Джакомоне прятал свою неприятную розовую, покрытую шишками лысину. Джакомоне с грустью взглянуть на себя в зеркало, позже открыл шкаф и… Цоппино так и замер от удивления. В шкафу хранилась целая коллекция самых разнообразных париков. Тут были парики с белокурыми, голубыми, тёмными, зелеными волосами, причесанными на самый разный манер. Джакомоне на людях постоянно показывался лишь в оранжевом парике, но перед сном, оставшись один, он обожал поменять парики, дабы хоть в этом отыскать утешение и забыть о своей лысине. Ему нечего было стыдиться, что у него выпали все волосы. Это случается у большинства людей, достигших пожилого возраста. Но так уж глуп был король Джакомоне – он приходил в отчаяние при виде своей головы, лишенной растительности.

На глазах Цоппино его величество примерил друг за другом с полсотни париков. Он прохаживался перед зеркалом, наслаждаясь собой и анфас и в профиль, и посредством мелкого зеркальца рассматривая свой затылок, словно бы артист перед выходом на сцену. Наконец он облюбовал мелкий фиолетовый паричок, под цвет своей ночной рубахи. Напялив его на свою плешь, он улегся в постель и погасил свет.

Цоппино еще с полчасика провел на подоконнике, заглядывая в окна. Само собой разумеется, это неприлично – в случае если уж подслушивать у дверей некрасиво, то заглядывать в окна также неприлично. Но, вас это не касается, поскольку вы не кошки и не акробаты, дабы лазать по стенкам…

Особенно понравился Цоппино один камергер, который, перед тем как улечься дремать, скинул с себя свой придворный костюм, расшвырял по углам кружева, ордена и украшения, а позже надел – предугадайте, что? – свою ветхую пиратскую одежду: брюки до колен, клетчатую куртку и тёмную повязку на правый глаз. В таком виде ветхий пират забрался не в постель, а на самый верх балдахина, возвышавшегося над кроватью. Должно быть, он истосковался по бочке на верху грот-мачты пиратского судна, сидя в которой он выискивал добычу. Позже он зажег грошовую трубку и стал жадно вдыхать вонючий дым, от запаха которого Цоппино чуть не закашлялся.

Поразмыслить лишь, – сказал себе наш наблюдатель, – до чего же сильна правда!… Кроме того ветхий пират обожает свою настоящую одежду…

Цоппино решил, что было бы неразумно ночевать прямо в парке, рискуя угодить в лапы часовых. Исходя из этого он опять перескочил через ограду и оказался на основной площади города, на той самой, где в большинстве случаев планировал народ, дабы послушать речи короля Джакомоне. Цоппино начал поглядывать по сторонам в отыскивании пристанища, как внезапно почувствовал, что у него зачесалась передняя лапка.

Необычно, – пробормотал он, – значит, у его величества водятся блохи… Либо, может, у того ветхого пирата?….

Цоппино осмотрел лапку, но не отыскал ни одной. Но дело было вовсе не в блохе: лапка-то чесалась не снаружи, а в.

Возможно, – заключил он, – я должен написать что-нибудь на стене. не забываю, день назад вечером, в то время, когда я благодаря Джельсомино соскочил со стенки, моя лапка чесалась точно так же. Покину-ка я этому королю лгунов маленькое послание!

Он с опаской подкрался к королевскому дворцу и взглянуть на стражников. Как и следовало ожидать, стражники в этом королевстве шиворот-навыворот прочно дремали и храпели, обнимая швабры вместо ружей. Иногда глава охраны обходил посты и контролировал, не проснулся ли кто-нибудь из них.

Вот и хорошо, – был рад Цоппино. И своей красной меловой лапкой он написал на стене королевского дворца, у самых основных ворот:

КОРОЛЬ ДЖАКОМОНЕ НОСИТ ПАРИК!

Эта надпись тут именно на месте! – сказал он себе, налюбовавшись на свою работу. – Пожалуй, стоит написать то же самое и по другую сторону ворот.

Через пятнадцать минут, исписав все стенки, он устал, точно школьник, который переписывал заданный ему в наказание за ошибки урок.

– Ну, а сейчас возможно и соснуть!

На самой середине площади возвышалась мраморная колонна, украшенная статуями, прославляющими подвиги короля Джакомоне. Лишь все это была чистая неправда. По причине того, что король Джакомоне ни при каких обстоятельствах никаких подвигов не совершал. Однако тут возможно было видеть, как Джакомоне раздает беднякам свои сокровища, как обращает в бегство своих врагов, как изобретает зонтик, дабы укрыть от дождя своих подданных.

На вершине данной колонны хватало места, дабы котенок, у которого и лап-то всего три, имел возможность провести ночь, не опасаясь, что его застигнут неожиданно. Цепляясь за статуи, Цоппино вскарабкался на самый верх, улегся там, обмотал свой хвост около громоотвода, дабы не упасть ночью вниз, и заснул раньше, чем успел не обращать внимания.

Глава шестая, в которой вы услышите неудачную обращение и заметите, как Цоппино попадает в плен

Рано утром котенка разбудил шум водопада.

Неужто, пока я дремал, началось наводнение? – в тревоге поразмыслил Цоппино.

Он посмотрел вниз и заметил, что вся площадь запружена народом. И без продолжительных раздумий было ясно, что всех этих людей привела сюда надпись на стене королевского дворца:

КОРОЛЬ ДЖАКОМОНЕ НОСИТ ПАРИК!

В Стране Лгунов каждая, кроме того самая маленькая правда создавала столько же шума, как и взрыв бомбы. На площадь со всех сторон стекался народ, привлеченный шумом и смехом. Люди думали сначала, что заявлено какое-нибудь празднество.

– Что произошло? Мы победили в какой-нибудь войне?

– Нет! Значительно ответственнее!

– У его величества появился наследник?

– Да нет! Значительно лучше.

– Неужто отменили налоги?

Наконец, прочтя надпись, сделанную Цоппино, снова прибывшие также начинали смеяться. Выкрики и смех разбудили короля Джакомоне. В своей фиолетовой ночной рубахе его величество подбежал к окну и потер от эйфории руки:

– Вот это да! Вы лишь посмотрите, как меня обожает мой народ! Люди собрались на площади, дабы захотеть мне хорошей ночи. Эй, придворные, камергеры, адмиралы! Стремительнее, стремительнее подайте мантию и скипетр! Я желаю выйти на балкон и произнести речь!

Но придворные не очень-то разделяли его восхищения.

– Пускай кто-нибудь сперва узнает, что там происходит!

– Ваше величество, а что, в случае если там революция?

– Ерунда! Вы что, не видите, как они радуются?…

– Видать-то вижу. Вот лишь из-за чего они радуются?…

– Это яснее ясного: по причине того, что я на данный момент произнесу речь! Где мой секретарь?

– Я тут, ваше величество!

Секретарь короля Джакомоне постоянно носил под мышкой толстую тёмную папку, полную готовых речей. Тут были речи на любую тему: поучительные, трогательные, развлекательные, и все они, от первой до последней, были лживы.

Секретарь раскрыл папку, вытащил толстую пачку листков и прочел:

– Обращение о выращивании макарон.

– Нет, нет, лишь, пожалуйста, без съестного! Чего хорошего, мои подданные еще захотят имеется и будут слушать меня без всякой охоты.

– Обращение об изобретении качалок… – внес предложение секретарь.

– Эта, пожалуй, сойдет. Всем как мы знаем, что качалки изобрел я. Пока я не стал королем, ни одна качалка в стране не качалась.

– Ваше величество, имеется еще Обращение о цвете волос.

– Великолепно! Вот это именно то, что необходимо! – вскрикнул Джакомоне и погладил свой парик.

Он схватил бумагу с текстом речи и выбежал на балкон.

При его появлении раздался какой-то шум, который возможно было принять и за рукоплескания, и за еле сдерживаемый хохот. Подозрительные придворные решили, что это хохот, и стали еще подозрительнее. Но сам Джакомоне был уверен, что это аплодисменты. Он поблагодарил подданных ослепительной улыбкой и начал свою обращение.

В случае если б вы прочли ее в том виде, в каком она была сказана, вы бы не осознали ни слова, по причине того, что все в данной речи было вывернуто наизнанку. Я перевел ее для вас на обычный язык, в то время, когда выслушал рассказ Джельсомино.

Король Джакомоне сказал приблизительно следующее:

– Что такое голова без волос? Это сад без цветов!

– Браво! – закричали в толпе. – Что правильно, то правильно! Это правда!

Слово правда вынудило насторожиться кроме того самых простодушных придворных. Но Джакомоне будто бы ничего не случилось нормально продолжал:

– Пока я не стал вашим королем, люди в отчаянии рвали на себе волосы. Обитатели страны лысели друг за другом, и парикмахеры оставались без работы.

– Браво! – крикнул кто-то. – Да здравствуют парики и парикмахеры!

На минуту Джакомоне смутился. Намек на парики вызвал в нем некоторое беспокойство. Но он быстро отогнал подозрения и продолжал:

– А на данный момент, граждане, я поведаю вам, из-за чего оранжевые волосы прекраснее зеленых…

Но тут какой-то запыхавшийся придворный потянул Джакомоне за рукав и шепнул на ухо:

– Ваше величество, случились страшные события!

– Дайте обещание раньше, что вы не прикажете отрезать мне язык, в случае если я скажу вам правду!

– Кто-то написал на стене, что вы носите парик! Над этим люди и смеются!

От удивления король лгунов выпустил из рук свою обращение. Листы бумаги поплавали над толпой и, наконец, угодили в руки мальчишек. В случае если б королю сказали, что горит его дворец, он не пришел бы в громадную гнев. Он приказал милицейским очистить площадь и срочно отрезать язык придворному, принесшему роковое известие. Бедняга в спешке попросил, дабы ему покинули язык, но совсем забыл, что нужно было просить не отрезать ему носа. Отыщи в памяти придворный об этом, он, самое громадное, лишился бы носа, но язык сохранился бы в целости.

Но на этом Джакомоне не успокоился. По всему королевству было заявлено, что сто тысяч фальшивых талеров возьмёт тот, кто укажет человека, обидевшего его величество. На площади перед дворцом, около самой колонны, воздвигли гильотину, дабы отсечь голову автору наглых надписей.

– Мама дорогая! – вскрикнул Цоппино, сидя на самом верху колонны, и покрутил шеей. – Не знаю, как на языке лгунов сказать ужас, но в случае если для этого употребляют слово храбрость, то я ощущаю себя храбрым как лев…

Из осторожности он весь день просидел в своем либо, вернее, на своем убежище. К вечеру, в то время, когда уже возможно было не так беспокоиться каких-либо проблем, Цоппино соскользнул с колонны, предварительно осмотревшись по сторонам раз пятьдесят. В то время, когда он коснулся земли, его задние лапы желали было побежать, но передняя лапа внезапно снова стала невыносимо чесаться.

– Ну вот, снова начинается, – пробормотал Цоппино. – Пологаю, что освободиться от этого зуда возможно только одним методом: нужно написать что-нибудь обидное для короля Джакомоне. Видно, если ты появился нарисованным на стене, тебе всю жизнь суждено и самому писать да рисовать. Действительно, поблизости нет ни одной стенки… А, была не была, напишу вот тут!

И своей красной меловой лапкой он написал прямо на ноже гильотины:

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО ЛЫС, И ЭТО – ЧИСТАЯ ПРАВДА!

Зуд прошел, но Цоппино с тревогой увидел, что лапка укоротилась чуть ли не на целый сантиметр.

У меня и без того не достаточно одной лапки, – в тревоге поразмыслил он. – В случае если я истрачу вторую на свои литературные упражнения, как же я буду ходить?

– Ну пока что тебе помогу я! – раздался за его спиной чей-то голос.

Будь это лишь голос, Цоппино имел возможность бы задать стрекача. Но у обладателя голоса оказалась еще и пара крепких рук, каковые цепко ухватили его. Голос и руки принадлежали пожилой синьоре двухметрового роста, тощей и жёсткой…

– Я самая, – прошипела ветхая синьора. – И тебе нужно будет отправиться со мной. Я покажу тебе, как красть ужин у моих котов и писать мелом на стенах!

Цоппино беспрекословно разрешил завернуть себя в плащ, тем более что в воротах дворца появились двое полицейских.

Хорошо еще, что тетушка Панноккья пришла раньше, – поразмыслил Цоппино. – Лучше угодить в ее плащ, чем в лапы Джакомоне.

Глава седьмая, в которой Цоппино преподаёт уроки мяуканья

Тетушка Панноккья принесла Цоппино домой и пришила его к креслу. Да, да, взяла нитку с иголкой и пришила, точно он был рисунком для вышивания. А перед тем как отрезать нитку, она сделала двойной узел, дабы не разошелся шов.

– Тетушка Панноккья, – сказал Цоппино, стараясь видеть во всем лишь радостную сторону, – вы бы хоть взяли голубую нитку, она больше идет к моей расцветке! Эта оранжевая просто страшна: она напоминает парик короля Джакомоне.

– Не будем говорить о париках, – отвечала тетушка Панноккья, – значительно ответственнее, дабы ты сидел смирно и не улизнул от меня, как день назад вечером. Такие звери, как ты, видятся не довольно часто, а от тебя я ожидаю многого.

– Я самый обычный котенок, – робко увидел Цоппино.

– Ты котенок, который мяукает, а Сейчас таких раз-два и обчелся. Все коты стали лаять, как собаки, и, конечно же, у них ничего не выходит, по причине того, что появились они не для этого. Я же обожаю кошек, а не псов. У меня семь котов. Они дремлют на кухне под умывальником. И каждый раз, в то время, когда они раскрывают рот, я готова выгнать их на улицу. Я большое количество раз пробовала научить их мяукать, но они совсем не слушаются меня. Возможно, не верят, что так нужно.

Цоппино почувствовал симпатию к данной ветхой синьоре, которая, без сомнений, спасла его от полицейских и которой, по всей видимости, здорово надоели лающие коты.

– Не смотря ни на что, – продолжала тетушка Панноккья, – котами мы займемся завтра. На сегодня у нас имеется дела ответственнее.

Она подошла к маленькому шкафчику и достала из него книгу. Цоппино успел прочесть заголовок. Книга называлась Трактат о чистоте.

– А сейчас, – заявила тетушка Панноккья, комфортно устроившись в кресле напротив Цоппино, – я прочту тебе эту книгу от первой главы до последней.

– какое количество же в ней страниц, тетушка Панноккья?

– Не так уж большое количество. Всего восемьсот двадцать четыре, включая оглавление, чтение которого мы отложим на завтра… Итак, Глава первая. Из-за чего не нужно писать на стенах свое имя. Имя – вещь серьёзная. Именем необходимо дорожить, оно дается не чтобы швыряться им направо и налево. Нарисуйте прекрасную картину, и тогда вы имеете возможность поставить под ней свою подпись. Сделайте хорошую статую, и на ее пьедестале ваше имя будет как запрещено более кстати. Придумайте новую машину, и вы с полным правом имеете возможность назвать ее своим именем. Лишь те люди, каковые не делают ничего нужного, пишут свое имя на заборах и стенках, по причине того, что больше им некуда его поставить…

– Я согласен с этим, – заявил Цоппино. – Но так как я писал на стенах не свое имя, а имя короля Джакомоне.

– Молчи и слушай! Глава вторая. Из-за чего не требуется писать на стенах имена своих друзей…

– У меня имеется лишь один приятель, – сказал Цоппино, – но сейчас я утратил его. Я не желаю слушать эту главу, она через чур грустная…

– Желаешь либо не желаешь, а нужно будет слушать, по причине того, что тебе все равно кроме того не пошевелиться.

Но в эту минуту раздался звонок, и тетушка Панноккья поднялась, дабы открыть дверь. Вошла девочка лет десяти. О том, что это девочка, возможно было додуматься лишь по ее прическе – пучок волос наподобие конского хвоста, собранный на затылке. А одета она была совсем как мальчишка: на ней были спортивные штаны и клетчатая рубаха.

– Ромолетта! – вскрикнул Цоппино вне себя от удивления.

Девочка наблюдала на него, как будто бы желала что-то припомнить.

– Где мы с тобой виделись?

– Как это – где? Так как я могу назвать тебя чуть ли не своей мамой! Тебе ничего не напоминает моя расцветка?

– Она напоминает мне кусочек мела, который я взяла в один раз в школе…

Как сделать красивую прическу в школу

– Взяла? – задала вопрос тетушка Панноккья, – А учительнице ты об этом сказала?

– Опоздала, – растолковала Ромолетта. – Именно сейчас прозвенел звонок на громадную перемену.

– Превосходно, – сказал Цоппино, – возможно заявить, что я сын этого самого школьного мелка. Поэтому-то я и появился таким грамотным котенком: говорю, читаю, пишу, к тому же и устный счет знаю. Само собой разумеется, нарисуй ты меня со всеми четырьмя лапками, я был бы тебе еще больше благодарен, но я и без того весьма доволен.

– Я также счастлива тебя видеть, – улыбнулась Ромолетта. – У тебя, возможно, имеется что поведать.

– Все довольны, не считая меня, – вмешалась тетушка Панноккья. – Как я понимаю, вам обоим невредно послушать, что написано в данной книге. Ромолетта, садись сюда.

Девочка подвинула кресло и, скинув ботинки, уютно устроилась в нем. Тетушка Панноккья принялась читать третью главу, в которой разъяснялось, из-за чего не нужно писать на стенах слова, оскорбительные для прохожих.

Цоппино и Ромолетта слушали ее с громадным вниманием. Цоппино – по причине того, что был пришит и ничего другого ему не оставалось, а Ромолетта – по причине того, что очевидно чего-то ожидала, об этом возможно было додуматься по ее плутоватому личику.

Дойдя до десятой главы, тетушка Панноккья начала позёвывать. Вначале она зевала раза два на каждой странице, позже зевки стали учащаться: три на страницу, четыре, позже по зевку на каждые две строки… по зевку на строке… по зевку на каждое слово… Наконец последний зевок, который был продолжительнее всех других, и, в то время, когда рот хорошей синьоры закрылся, вместе с ним закрылись и ее глаза.

– Вот неизменно так, – сказала Ромолетта, – дойдет до половины книги и засыпает.

– Неужто необходимо ожидать, пока она проснется? – задал вопрос Цоппино. – Она пришила меня до того прочно, что, захоти я зевнуть, я бы не имел возможности открыть рта. А ведь мне необходимо разыскать приятеля, которого я не видел со вчерашнего вечера.

– Положись на меня, – сказала Ромолетта.

Она взяла мелкие ножницы и с опаской разрезала нитки, которыми был пришит котенок. Цоппино потянулся, спрыгнул на пол, походил взад-вперед, разминая затекшие лапы, и наконец с наслаждением набрался воздуха.

– Скорее, – шепнула Ромолетта, – идем через кухню!

В кухне была кромешная тьма, и лишь в одном углу, приблизительно там, где висел умывальник, сверкало четырнадцать зеленых огоньков.

– Я ощущаю кошачий запах, – сказал Цоппино, – правильнее, я ощущаю запах семерых котов.

– Это тетины коты.

Со стороны умывальника донеслось радостное фырканье.

– Братец, – сказал какой-то голос, – ты, видно, не только хром, но и слеп! Не видишь, что ли? Так как мы такие же собаки, как и ты!

– Снова мне попались коты-лгуны! – вскрикнул Цоппино, не на шутку рассердившись. – Ваше счастье, что у меня нет времени, а то бы вы познакомились с моими когтями и быстро бы обучились мяукать. И тетушка Панноккья мне лишь благодарю сказала бы.

– Гав! Гав! – хором возразили все семеро котов.

Цоппино прихрамывая прошелся по кухне и свернулся клубком под самым носом у своих единоплеменников.

– Мяу! – с вызовом сказал он. Семеро котов были задеты за живое.

– Слышали? – сказал самый мелкий котенок. – Он может мяукать!

– Да, и для собаки совсем хорошо.

– Мяу! – повторил Цоппино. – Мяу, мяу, мяу!

– Он, возможно, работает звукоподражателем на радио, – предположил самый ветхий кот. – Не обращайте на него внимания. Он просто напрашивается на аплодисменты.

– Мяу! – опять сказал Цоппино.

– Честно говоря, – пробормотал другой кот, – я бы также желал помяукать. В случае если желаете узнать, мне надоело лаять. Любой раз, в то время, когда я лаю, меня охватывает таковой ужас, что шерсть делается дыбом.

– Глупышка, – сказал Цоппино, – чего же ты пугаешься? Что ты кот, а не собака?

– Пожалуйста, без оскорблений! Хватит с нас и того, что мы тебя слушаем. Еще неизвестно, кто ты таковой.

– Я такой же кот, как и вы!

– Собака ты либо кот, а помяукать я бы не отказался.

– А ты попытайся! – не отставал Цоппино. – Тебе понравится! Во рту станет сладко, как…

– Как от молока, что дает нам тетушка Панноккья?

– Во сто раз слаще!

– Пожалуй, я бы попытался… – сказал самый мелкий котенок.

– Мяу, мяу, мяу! – соблазнял их Цоппино. – Храбрее, братцы коты, учитесь мяукать!

В этот самый момент Ромолетта, смеявшаяся до слез, внезапно услышала, как самый мелкий котенок неуверено мяукнул. Второй кот поддержал его, после этого к ним присоединился третий кот. И скоро уже все семеро котов тетушки Панноккьи замяукали, как будто бы семь расстроенных скрипок, а Цоппино громче всех.

– И в действительности сладко!

– Слаще, чем молоко с сахаром!

– Тише! – вмешалась Ромолетта. – Еще разбудите тетушку Панноккью. Отправимся, Цоппино!

Но было уже поздно. Тетушка Панноккья проснулась и уже стояла в дверях кухни. Щелкнул выключатель, и все заметили радостное, мокрое от слез лицо ветхой синьоры.

– Кисоньки вы мои! Наконец-то! Наконец-то замяукали!

Цоппино и Ромолетта были уже во дворе. А семеро котов сперва растерялись, не понимая, что означают два ручейка, текущие по щекам тетушки Панноккьи, а позже замяукали еще громче и друг за другом выскочили на улицу.

Тетушка Панноккья, утирая слезы, вышла за ними.

– Умницы! Вот умницы! – повторяла она в волнении.

И коты отвечали ей:

Но был у этого редкостного спектакля еще один никому не видимый зритель, синьор Калимеро, хозяин дома. Дабы получать с жильцов побольше денег, жадный синьор сдавал внаем целый дом до последней комнаты, а сам ютился на чердаке. Неоднократно Калимеро запрещал тетушке Панноккье держать в доме животных, но ветхая синьора, очевидно, не обращала на это никакого внимания.

– Я плачу за квартиру, – сказала она, – и плачу много! Исходя из этого я могу приглашать к себе кого угодно!

Хорошую часть своего времени синьор Калимеро проводил у окошечка на чердаке, подсматривая, что делают другие. Поэтому-то он и заметил в данный вечер котов, услышал, как они мяукают и как тетушка Панноккья звучно хвалит их за это, без конца повторяя:

– Вот умницы! Вот молодцы!

– Дожили! – возразил Калимеро, потирая руки. – Вот для чего эта ветхая колдунья шатается по городу и подбирает бездомныx котов. Она учит их мяукать! На данный раз я покажу ей! А скажу об этом кому направляться!

Он закрыл окошечко, взял перо, бумагу, чернила и написал:

Синьор основной министр! Происходят неслыханные вещи, подвергающие терпение жителей тяжелым опробованиям. Синьора тетушка Панноккья сделала то-то и то-то, и без того потом и тому подобное.

И подписался: Приятель лжи.

Он положил письмо в конверт и побежал опустить его в почтовый ящик.

А возвращаясь домой, он, как будто бы на беду, заметил и Цоппино с Ромолеттой, каковые проделывали то, за что тетушка Панноккья прочла бы им еще дюжина глав из своей книги.

Цоппино, как вы уже понимаете, иногда испытывал невыносимый зуд в передней лапке, избавиться от которого он имел возможность, только написав что-нибудь на стене. И сейчас он именно лечил свою лапку, а Ромолетта наблюдала на него с завистью, по причине того, что в кармане у нее не было ни кусочка мела. И никто из них не увидел Калимеро.

Он же, чуть заметив их, сходу заподозрил что-то неладное. Он притаился в подворотне и смог так безо всяких помех прочесть новое заявление Цоппино, которое гласило:

В ТОТ Сутки, В то время, когда КОШКИ НАЧНУТ МЯУКАТЬ, КОРОЛЮ ДЖАКОМОНЕ НЕСДОБРОВАТЬ!

Опоздали Цоппино и Ромолетта уйти, как Калимеро, потирая руки, побежал домой и настрочил министру еще одно письмо:

Ваше превосходительство! Тороплюсь донести вам, что авторы оскорбительных для нашего королевства настенных надписей живут у синьоры тетушки Панноккьи. Это ее племянница Ромолетта и одна из тех псов, которых она держит у себя, дабы вопреки всем законам нашей страны научить их мяуканью. Уверен, что Вы соблаговолите пожаловать мне обещанное вознаграждение в сто тысяч фальшивых талеров.
Калимеро Финансовый Мешок.

Тем временем в соседнем переулке Цоппино озабоченно разглядывал свою лапку, которая снова заметно укоротилась.

– Необходимо отыскать какой-нибудь другой метод письма, в противном случае у меня скоро останется лишь две лапки, – набрался воздуха он.

– Подожди-ка, – вскрикнула Ромолетта, – как же я раньше не додумалась! Тут по соседству живет один живописец. Его комнатка на чердаке ни при каких обстоятельствах не закрывается на замок, по причине того, что живописец беден и не опасается воров. Ты можешь пойти к нему и взять в долг какой-нибудь тюбик с краской либо кроме того целую коробку. Отправимся, я покажу тебе дорогу, а позже возвращусь домой, в противном случае тетушка Панноккья будет тревожиться.

Глава восьмая, в которой известный живописец Бананито оставляет кисти и берется за нож

В тот вечер живописцу Бананито, что свидетельствует мелкий банан, никак не получалось заснуть. Он сидел один-одинешенек у себя на чердаке, наблюдал на свои картины и безрадостно думал: Никуда-то они, к сожалению, не годятся. В них очевидно чего-то не достаточно. И в случае если б не это что-то, они были бы просто прекрасны. Но чего как раз в них не достаточно? Вот загвоздка…

Сейчас в окне появился Цоппино – он только что проделал изрядный путь по крышам, рассчитывая войти в дом как раз таким методом, дабы не тревожить хозяина.

О, да мы еще не дремлем! – мяукнул он про себя. – Придется подождать. Живописец о чем-то задумался – не буду мешать ему. А позже, в то время, когда он заснет, я возьму у него в долг мало красок, так негромко, что он кроме того не увидит.

И он принялся рассматривать картины Бананито. То, что он заметил, очень поразило его.

По-моему, – размышлял он, – на этих картинах что-то лишнее. Не будь тут лишнего, это были бы в полной мере приличные картины. Но что же на них лишнее? Пожалуй, через чур много ног! У данной лошади, к примеру, целых тринадцать! Поразмыслить лишь – а у меня всего три… Помимо этого, тут через чур много носов: на том портрете, к примеру, сходу три носа! Не завидую я этому синьору: если он схватит насморк, ему потребуется три носовых платка… Но живописец, думается, планирует что-то делать…

Бананито вправду встал со скамьи. – Возможно, добавить зеленых тонов?… – размышлял он вслух. – Да, да как раз зеленого тут и не достаточно!

Он взял тюбик, выдавил краску на палитру и принялся класть зеленые мазки на все картины. Он выкрасил в зеленый цвет и лошадиные ноги, и носы синьора на портрете, а также глаза какой-то синьорины на другой картине, причем глаз у нее было целых шесть – по три на каждой стороне лица.

Позже Бананито отошёл на пара шагов и прищурился, дабы лучше рассмотреть результаты своей работы.

– Нет, нет, – набрался воздуха он, – по всей видимости, дело в чем-то другом. Картины, как были, так и остались нехорошими.

Цоппино, сидевший на подоконнике, не услышал этих слов, но заметил, как Бананито безрадостно качает головой.

Могу поклясться, что он недоволен, – решил Цоппино, – не желал бы я оказаться на месте данной шестиглазой синьорины. В то время, когда у нее ослабнет зрение, ей не хватит денег на очки…

Бананито в это же время взял тюбик с другой краской, выдавил ее на палитру и опять начал наносить мазки на свои картины, прыгая около них, как будто бы кузнечик.

– Желтого!… – бормотал он. – Готов держать пари, что тут мало желтого!

Вот беда! – поразмыслил Цоппино. – на данный момент он устроит из своих картин яичницу…

Но тут Бананито кинул на пол палитру и кисть, стал в ярости топтать их ногами и рвать на себе волосы.

Если он и дальше будет продолжать в таком же духе, – мелькнуло у Цоппино, – то станет как две капли воды похож на короля Джакомоне. Возможно, нужно успокоить его… А что если он обидится? Да и кому необходимы кошачьи рекомендации. К тому же, чтобы выяснить их, нужно знать кошачий язык…

Бананито наконец сжалился над своими волосами.

– Хватит, – решил он. – Возьму-ка я на кухне нож и изрежу все эти картины на небольшие кусочки. Видно, не появился я живописцем…

Кухней у Бананито назывался мелкий столик, приютившийся в углу комнаты. На нем стояли спиртовка, ветхий котелок, сковородка, тарелка, лежали вилки, ложки и ножи. Столик стоял у самого окна, и Цоппино пришлось спрятаться за цветочный горшок, дабы живописец не заметил его. Но кроме того в случае если б котенок не спрятался, Бананито все равно не увидел бы его, по причине того, что в глазах у него стояли большие, как орех, слезы.

Что он планирует делать? – думал Цоппино. – Берет ложку… Возможно, проголодался. Нет, кладет ложку и хватается за нож… Дело принимает страшный оборот. Уж не планирует ли он кого-нибудь убить? Кого-нибудь из своих критиков… Откровенно говоря, ему бы следовало радоваться, что его картины так страшны. Так как в то время, когда они попадут на выставку, люди не смогут сказать правды, все начнут называть их прекрасными, и он получит кучу денег.

Пока Цоппино размышлял об этом, Бананито разыскал точильный камень и принялся точить нож.

– Я желаю, дабы он был острым, как бритва! Тогда от моих произведений не останется и следа!

Если он решил кого-нибудь убить, – соображал Цоппино, – то, видно, желает, дабы удар был смертельным. Разрешите, разрешите… А если он задумал наложить на себя руки. Необходимо что-то делать… Нужно что-то предпринять!… Запрещено терять ни минуты! В случае если в свое время гуси спасли Рим, по из-за чего бы хромому котенку не спасти отчаявшегося живописца?

И наш мелкий герой, звучно мяукая, спрыгнул на пол.

В ту же минуту распахнулась дверь и в комнату к живописцу влетел запыхавшийся, вспотевший, покрытый пылью… Предугадайте кто?

– Как я рад, что опять вижу тебя!

– Ты ли это, мой дорогой Цоппино?

– Не веришь, так пересчитай мои лапы!

И на глазах у ошеломленного живописца Джельсомино и Цоппино стали обниматься и плясать от эйфории.

Как именно наш певец попал на чердак к живописцу и из-за чего это произошло именно в данную минуту – обо всем этом вы определите дальше.

Глава девятая, в которой Джельсомино поет сперва в подвале, а позже в гостях у директора городского театра

Джельсомино, как вы не забывайте, заснул в погребе прямо на куче угля. Честно говоря, постель эта была не через чур эргономичной, но в то время, когда люди молоды, они не обращают внимания на неудобства. И не смотря на то, что острые куски угля впивались ему в ребра, это не помешало Джельсомино прочно дремать и видеть сны один лучше другого.

Во сне Джельсомино принялся напевать. У некоторых людей не редкость привычка во сне говорить. У Джельсомино была привычка во сне петь. В то время, когда же он просыпался, то ничего не помнил. Возможно, его голос выкидывал с ним такие шутки в отместку за молчание, к которому хозяин принуждал его днем. В полной мере быть может, что так голос вознаграждал себя за все те случаи, в то время, когда Джельсомино не разрешал ему вырываться на волю.

Не смотря ни на что, своим пением во сне Джельсомино перебудил полгорода.

Из окон стали высовываться возмущенные жители:

– Куда наблюдает полиция? Неужто никто не имеет возможности вынудить замолчать этого пьянчугу?

Милицейский в это же время обшарили все улицы, но так и не нашли никого.

Тем временем проснулся и директор городского театра, который жил на другом конце города, километрах в десяти от подвала, где дремал Джельсомино.

– Какой неординарный голос! – вскрикнул он. – Вот это настоящий тенор! Весьма интересно, откуда он взялся? Ах, в случае если б мне удалось заполучить его, мой театр ломился бы от публики! Данный человек имел возможность бы спасти меня!

Нужно заявить, что театр в этом городе переживал тяжелые времена и был незадолго до полного провала. Певцов в Стране Лгунов было не так уж большое количество, и все они считали, что петь необходимо как возможно хуже. И вот из-за чего: в то время, когда они пели хорошо, публика кричала: Убирайся вон! Хватит выть! А если они пели не хорошо, публика приходила в восхищение и восклицала: Браво! Брависсимо! Бис! И певцы, очевидно, старались петь как возможно хуже, только бы услышать восторженные возгласы и аплодисменты публики.

Директор театра быстро оделся, вышел на улицу и направился к центру города, откуда, как ему показалось, доносился голос. Но ему пришлось порядком помучиться, перед тем как он добрался до цели.

– По-моему, он поет в этом доме, – сказал он. – Готов поклясться, что голос доносится вон из того окна наверху…

Часа два носился директор театра по городу в отыскивании неординарного певца. Наконец, полумертвый от усталости, уже готовый отказаться от предстоящих поисков, он набрел на подвал, в котором дремал Джельсомино. Имеете возможность себе представить, как он удивился, в то время, когда при слабом свете своей зажигалки заметил, что обладатель неординарного голоса – паренек, дремлющий на куче угля.

Если он во сне поет так хорошо, что же будет, в то время, когда он проснется? – поразмыслил директор театра, потирая руки. – По всему видно, данный юноша и не подозревает, что его горло – это настоящие золотые россыпи. Я стану при них единственным рудокопом и составлю себе состояние, не ударив пальцем о палец.

Он разбудил Джельсомино и представился:

– Меня кличут маэстро Домисоль. Дабы разыскать тебя, я прошел пешком десять километров. Завтра же вечером ты обязательно должен петь в моем театре! А сейчас поднимайся и отправимся ко мне домой репетировать.

Джельсомино пробовал было отказаться. Он твердил, что желает дремать, но маэстро Домисоль дал обещание уложить его на двуместную кровать с пуховым одеялом. Джельсомино заикнулся было, что ни при каких обстоятельствах не обучался музыке, но маэстро начал клясться, что с таким голосом, как у него, нет потребности разбираться в нотах.

В это же время голос Джельсомино также решил не теряться: Храбрее! Разве ты забыл, что желаешь стать певцом? Соглашайся! Возможно, это принесет тебе счастье.

Маэстро Домисоль положил конец беседам, решительно взял Джельсомино за руку и силой потащил его за собой. Он привел его к себе домой, сел за пианино, взял пара аккордов и приказал:

– Возможно, лучше открыть окна? – неуверено внес предложение Джельсомино.

– Нет, нет, я не желаю тревожить соседей.

– Что желаешь… Какую-нибудь песенку… Ну хотя бы из тех, что поют у тебя в деревне…

Джельсомино начал петь свою любимую песенку, которую так довольно часто пел дома. Он старался петь как возможно тише и не сводил глаз с оконных стекол. Те звенели и каждую секунду готовы были вылететь.

Стекла сохранились, но в начале второго куплета разбилась люстра, и в комнате стало мрачно.

– Замечательно! – вскрикнул маэстро Домисоль, зажигая свечу. – Великолепно! Чудесно! Вот уже тридцать лет, как в данной комнате поют тенора, и никому из них еще ни разу не получалось разбить кроме того кофейной чашечки!

В конце третьего куплета произошло то, чего так опасался Джельсомино, – оконные стекла поделили участь люстры. Маэстро Домисоль быстро встал из-за пианино и ринулся обнимать Джельсомино.

– Мой мальчик! – кричал он, чуть не плача от восхищения. – Я вижу, что не совершил ошибку! Ты будешь самым великим певцом всех времен! Толпы поклонников будут отвинчивать колеса твоего автомобиля, дабы носить тебя на руках!

– Но у меня нет автомобиля, – увидел Джельсомино.

– У тебя их будет десять, сто! У тебя будет свой особенный автомобиль для каждого дня в году! Благодари судьбу за то, что тебе довелось встретить маэстро Домисоля! А сейчас спой-ка мне еще что-нибудь.

Джельсомино заволновался. Еще бы – в первый раз в жизни он слышал, что кому-то нравится его пение. Не в его привычках было задирать нос, но так как похвала каждому приятна. Он спел еще одну песню и на данный раз дал своему голосу чуть побольше свободы, совсем чуточку, да да и то ненадолго. Но натворил он таких бед, что всем показалось, словно бы наступил конец света.

В соседних зданиях одно за другим повылетали все стекла. Люди со страхом выглядывали из окон и кричали:

– Землетрясение! Караул! На помощь! Спасайся кто может!

С пронзительным воем помчались пожарные автомобили. Улицы запрудили толпы людей, устремившихся за город. Многие несли на руках плачущих ребятишек и толкали перед собой тележки, груженные домашним скарбом.

Маэстро Домисоль был вне себя от эйфории.

– Грандиозно! Изумительно! Невиданно!

Он расцеловал Джельсомино, обвязал ему горло теплым шарфом, дабы предохранить от сквозняков, позже усадил за стол и угостил таким обедом, которым возможно было бы накормить целый дюжина безработных.

– Ешь, сынок, ешь, – приговаривал он, – попытайся вот этого цыпленка. Он хорошо усиливает верхние ноты. И вот эта баранья лопатка также крайне полезна. От нее низкие ноты становятся мягкими и бархатистыми. Ешь! Начиная от сегодня ты – мой гость! Я отведу тебе лучшую комнату в доме и велю обить ее стенки войлоком. Ты сможешь упражняться какое количество угодно, и никто тебя не услышит.

Джельсомино весьма хотелось выбежать на улицу и успокоить перепуганных жителей либо по крайней мере позвонить в пожарную команду, дабы они не носились понапрасну по городу… Но маэстро Домисоль и слышать об этом не желал.

– Сиди, сынок, дома! Пускай себе мечутся! Так как тебе пришлось бы заплатить за разрушенные стекла, а у тебя пока нет ни сольдо. Не говоря уже о том, что тебя смогут арестовать. А попадешь в колонию, тогда прощай твоя музыкальная карьера!

– А что, в случае если я нечаянно сломаю ваш театр? Домисоль засмеялся:

– Театры для того и строятся, дабы певцы имели возможность в них петь. Театрам не страшны не только голоса певцов, но кроме того бомбы. Ну, сейчас ложись дремать, а я тем временем сочиню афишу и срочно отнесу ее в типографию.

Глава десятая, в которой Джельсомино выступает с концертом

На следующее утро обитатели города заметили, что на всех углах расклеены вот такие афишы:

Этим утром (но не сразу после захода солнца)
самый скверный тенор на свете
ДЖЕЛЬСОМИНО,
владеющий плохо неприятным голосом и закиданный тухлыми яйцами во всех театрах Африки и Америки,
не позволит никакого концерта в муниципальном театре.
Почтеннейшую публику просят не приходить.
Входные билеты ничего не стоят.

Очевидно, афишу следовало читать напротив, и жители замечательно осознали все, что в ней было написано. Закиданный тухлыми яйцами означало – имевший немыслимый успех, а под выражением не позволит никакого концерта необходимо было понимать, что Джельсомино начнет свое выступление, чуть зайдет солнце, другими словами ровно в девять часов вечера.

Честно говоря, Джельсомино не желал, дабы в афише упоминалось о поездке в Америку.

– Так как я там ни при каких обстоятельствах не был! – протестовал он.

– Вот как раз, – отвечал маэстро Домисоль, – значит, это неправда, и все обстоит идеально! В случае если б ты бывал в Америке, нам пришлось бы написать, что ты ездил в Австралию. Таков закон. Но ты не думай о законах. На уме у тебя должно быть лишь пение.

В то утро, как не забывают наши читатели, был взбудоражен целый город – на фасаде королевского дворца была обнаружена надпись Цоппино. Но к вечеру все успокоились, и задолго до девяти часов театр, как позже писали газеты, был пуст, как барабан. И это означало, что он ломился от публики.

Народу вправду собралось довольно много – все сохраняли надежду услышать наконец настоящего певца. К тому же маэстро Домисоль, дабы собрать в театр побольше публики, распустил по городу самые немыслимые слухи о голосе Джельсомино.

– Захватите с собой побольше ваты, дабы затыкать уши, – рекомендовали на каждом перекрестке наемные агенты Домисоля, – у этого певца преотвратительный голос, он доставляет воистину адские мучения.

– Представьте себе, что собрался дюжина простуженных дворняжек, каковые лают все сходу, прибавьте к ним сотню кошек, которым кто-то подпалил хвосты, смешайте все это с воем пожарной сирены, взболтайте хорошенько, и вы получите некоторое представление о голосе Джельсомино.

Как сделать красивую прическу в школу

– Одним словом, чудовище?

– Самое настоящее чудовище! Ему следовало бы не в театре выступать, а квакать в каком-нибудь болоте вместе с лягушками. Но значительно лучше было бы сунуть его в реку и приставить особого сторожа, дабы тот не давал ему высунуть голову наружу.

Все эти беседы люди понимали, очевидно, напротив, как и надеется в Стране Лгунов. Неудивительно, что задолго до девяти часов вечера театр был набит битком.

Ровно в девять в королевской ложе появился его величество Джакомоне Первый. На его голове гордо красовался неизменный оранжевый парик. Все присутствующие в театре встали со своих мест, поклонились ему и опять сели, стараясь не наблюдать на его парик. Никто не отважился кроме того намекнуть на утреннее происшествие, – все знали, что театр кишит шпионами, держащими наготове свои записные книжки, дабы записывать все, что говорится в народе. Домисоль, который, глядя через дырочку в занавесе, с нетерпением ожидал приезда короля, дал Джельсомино символ приготовиться, а сам прошел в оркестр. Он поднял дирижерскую палочку, и раздались звуки национального гимна Страны Лгунов. Гимн начинался словами:

Привет королю Джакомоне, привет!
Да здравствует оранжевый цвет!

Очевидно, никто не разрешил себе захохотать. Кое-какие позже клялись, что Джакомоне в эту минуту легко покраснел. Но в это тяжело поверить, поскольку король, дабы казаться моложе, в тот вечер покрыл свое лицо густым слоем пудры.

Чуть Джельсомино вышел на сцену, как агенты Домисоля засвистели и принялись кричать:

– Убирайся выть в свою конуру!

– Отправился петь в болото к лягушкам!

Джельсомино терпеливо переждал, пока крики умолкнут, позже прокашлялся и запел первую песню из своей программы. Он запел самым негромким и ласковым голосом, какой лишь смог извлечь из своего горла. Наряду с этим он практически не разжимал губ, и с далека казалось, что он поет с закрытым ртом. Это была несложная песенка, которую пели в родном селении Джельсомино, и слова в ней были самые обычные а также чуточку глупые, но Джельсомино выполнил ее с таким эмоцией, что по театру пронесся ветер, поскольку все слушатели разом достали свои носовые платки и принялись утирать слезы. Песенка кончалась высокой нотой, и Джельсомино не стал на данной ноте прибавлять голоса, напротив, он попытался взять ее как возможно тише. И все-таки, не обращая внимания на все его старания, на галерке внезапно раздался громкий треск – друг за другом полопались лампочки. Но звуки эти в тот же час же заглушил замечательный ураган свистков. Зрители, быстро встав с мест, орали что было сил:

– Закрой свою пасть!

– Отправляйся петь свои серенады котам!

В общем, как сказали бы газеты, в случае если б в них говорилась действительно, публикой овладел неудержимый восхищение.

Джельсомино поклонился и запел вторую песню. На данный раз он, прямо скажем, мало разошелся. Песня была ему по душе, все слушали его с восторгом. Немудрено, что Джельсомино забыл осторожность и взял высокую ноту, которая была слышна за пара километров и привела в восхищение не только публику, сидевшую в зале, но и всех людей, каковые не сумели достать билеты и толпились на улице около театра.

Джельсомино ожидал услышать в ответ аплодисменты, другими словами новый ураган свистков, но вместо этого раздался взрыв смеха, совсем ошеломивший его. Публика, казалось, забыла о нем. Все наблюдали не на него, а совсем в другую сторону и звучно смеялись. Джельсомино также посмотрел в том направлении, и кровь в его жилах застыла, а голос пропал. Высокая нота, которую он только что взял, не разнесла вдребезги тяжелые люстры, висевшие над партером. Случилось что-то значительно более ужасное: с головы Джакомоне слетел его известный оранжевый парик. Его величество, нервно барабаня пальцами по перилам ложи, тщетно пробовал осознать, из-за чего его подданные так радуются. Бедняга не увидел, что остался без парика, и никто из его свиты не осмеливался сказать ему правду. Все отлично не забывали, что стало в наше время утром с языком одного чересчур ретивого придворного.

Домисоль, который дирижировал спиной к публике, подал Джельсомино символ, дабы тот начал петь третью песню.

Люди смеются над Джакомоне, – поразмыслил Джельсомино, – и нет никакой потребности, дабы они посмеялись и нужно мной. На данный раз я должен спеть значительно лучше!

И он запел так замечательно, с таким эмоцией, таким звучным голосом, что с первой же ноты театр практически затрещал по всем швам. В первую очередь разбились и упали люстры, придавив некоторых зрителей, не успевших укрыться в надежное место. Позже обрушился целый ярус, именно тот, посередине которого находилась королевская ложа. Но Джакомоне, на свое счастье, уже успел покинуть театр. Незадолго до этого он глянул в зеркало, дабы проверить, не требуется ли ему, случаем, припудрить нос, и в кошмаре понял, что остался без парика. Говорят, что в тот вечер он велел отрезать язык всем придворным, каковые были с ним в театре, за то, что они не сказали ему об этом злосчастном происшествии.

Джельсомино в это же время, увлекшись, продолжал петь, не смотря на то, что публика осаждала выходные двери. В то время, когда упали последние ярусы и обвалилась галерка, в зале остались лишь Джельсомино и маэстро Домисоль. Первый, закрыв глаза, все еще продолжал петь – он забыл, что находится в театре, забыл, что он Джельсомино, и думал только о том удовольствии, которое доставляло ему пение. Глаза Домисоля были, напротив, обширно открыты. Схватившись за голову, он в кошмаре закричал:

– Мой театр! Мой театр! Я разорен! Разорен! А на площади перед театром масса людей кричала: Браво! Браво!

И звучало это так необычно, что милицейский короля Джакомоне переглядывались и говорили друг другу:

– Так как они хвалят его за то, что он поет хорошо, а вовсе не вследствие того что им не нравится его пение…

Джельсомино закончил концерт таковой высокой нотой, что развалины театра подбросило вверх, отчего встало огромное облако пыли. Лишь сейчас Джельсомино увидел, каких натворил бед, и заметил, что Домисоль, угрожающе размахивая дирижерской палочкой, бежит к нему, перепрыгивая через груды кирпича и обломков.

Думается, моя песенка спета, – в отчаянии поразмыслил Джельсомино, – прощай, музыкальная карьера… Необходимо уносить ноги пока не поздно!

Через пролом в стенке он выбрался на площадь. Прикрывая лицо руками, смешался с толпой, добрался до какой-то чёрной улочки и побежал так быстро, что чуть не обогнал собственную тень.

Но Домисоль, не терявший его из виду, несся за ним вдогонку и кричал:

– Остановись, несчастный! Заплати мне за мой театр!

Джельсомино свернул в переулок, юркнул в первоначальный же попавшийся подъезд, задыхаясь, взбежал по лестнице до самого чердака, толкнул какую-то дверь и оказался в мастерской Бананито именно в тот момент, в то время, когда Цоппино спрыгнул с подоконника,

Глава одиннадцатая, из которой видно, что все нарисованное настоящим живописцем не только замечательно, но и правдиво

Джельсомино и Цоппино принялись говорить друг другу о своих злоключениях. А Бананито, слушая их, так и стоял, открыв от удивления рот. Он все еще не производил из рук ножа, но совсем забыл, для чего взял его.

– Что вы планируете делать? – с тревогой задал вопрос его Цоппино.

– Именно об этом я и думаю на данный момент, – ответил Бананито.

Но чуть он огляделся по сторонам, как его опять охватило полное отчаяние: его картины были так же ужасны, как и в девятой главе нашей книги.

– Я вижу, вы живописец, – с уважением сказал Джельсомино, который еще не успел сделать это открытие.

– Я также так думал, – с грустью ответил Бананито, – также считал, что я живописец. А сейчас вижу, мне лучше подыскать себе какое-нибудь другое занятие, где бы не пришлось возиться с красками. Возможно, к примеру, стать могильщиком, тогда я буду иметь дело только с одним черным цветом.

– Но так как кроме того на могилах растут цветы, – увидел Джельсомино. – В жизни ничто не было бы лишь тёмного цвета.

– А уголь? – вставил Цопинно.

– Да, но в то время, когда он горит, то делается красным, голубым, белым…

– А чернила? Они тёмные – и все тут! – настаивал котенок.

– Но ими возможно написать радостный и красочный рассказ!

– Тогда сдаюсь, – сказал Цоппино, – хорошо, что я не внес предложение тебе поспорить на одну из моих лапок, а то у меня осталось бы всего две.

– Все-таки я поищу себе какое-нибудь другое занятие, – набрался воздуха Бананито.

Пройдясь по комнате, Джельсомино остановился перед трехносым портретом, который некоторое время назад так озадачил Цоппино.

– Кто это? – удивился Джельсомино.

– Один очень важный придворный.

– Счастливчик! У него три носа! Возможно, он втрое посильнее ощущает все вкусные запахи! Но из-за чего все-таки у него три носа?

– О, это целая история… В то время, когда он заказал мне свой портрет, то поставил непременное условие, дабы я изобразил его с тремя носами! Мы долго спорили. Я желал нарисовать лишь один нос, позже дал совет удовольствоваться хотя бы двумя. Но он заупрямился – либо рисуй три носа, либо сам останешься в дураках! И вот что оказалось; настоящее пугало, которое годится только на то, дабы пугать капризных детей.

– Скажите, а вот эта лошадь, – задал вопрос Джельсомино, – она также придворная?

– Лошадь? Разве вы не видите, что это самая настоящая корова?!

Джельсомино почесал в затылке.

– Возможно, это и корова, но для меня она остается самой настоящей лошадью. Правильнее говоря, это была бы лошадь, будь у нее четыре ноги, а не тринадцать. Этих тринадцати ног хватило бы для трех лошадей и еще осталось бы для четвертой.

– Но у любой коровы именно тринадцать ног! – возразил Бананито. – Это знает любой мальчишка!

Джельсомино и Цоппино переглянулись, набрались воздуха и прочли в глазах приятель у приятеля одну и ту же идея: Будь перед нами лживый кот, мы быстро обучили бы его мяукать. Но чему мы можем научить этого беднягу?

– По-моему, – сказал Джельсомино, – картина станет значительно лучше, в случае если убрать с нее лишние ноги.

– Вот еще! И все поднимут меня на хохот! А критики дадут совет упрятать в сумасшедший дом… Сейчас я отыскал в памяти, для чего взял нож! Я желал изрезать на куски все мои картины. Этим я на данный момент и займусь!

Бананито опять схватил нож и с суровым видом подскочил к тому холсту, где в неописуемом беспорядке были нагромождены лошадиные ноги, каковые он именовал коровьими. Живописец уже занес было руку, дабы нанести первый удар, но внезапно передумал.

– Так как это труд многих месяцев! – набрался воздуха он. – Жаль уничтожать его собственными руками.

– Золотые слова! – подхватил Цоппино. – В то время, когда у меня появится записная книжка, я обязательно запишу их, дабы не забыть. Но из-за чего бы вам, перед тем как кромсать картины, не испробовать совет Джельсомино?

– Это правильно! – вскрикнул Бананито. – Так как я ничего не теряю. Стереть с лица земли картины я постоянно успею.

И он умело соскоблил с полотна пять ног из тринадцати.

– По-моему, уже значительно лучше! – подбодрил его Джельсомино.

– Тринадцать минус пять – восемь, – сказал Цоппино. – Если бы лошадей было две, все обстояло бы идеально. Простите, я желал сказать – коров.

– Ну что ж, стереть еще пара ног? – задал вопрос Бананито.

И, не ожидая ответа, он соскоблил с картины еще две ноги.

– Замечательно! – вскрикнул Цоппино. – Лошадь уже практически как живая!

– Покиньте лишь четыре, и посмотрим, что будет.

В то время, когда ног осталось четыре, с холста внезапно раздалось весёлое ржание, и в тот же миг лошадь спрыгнула с картины на пол и легкой рысцой прошлась по комнате.

– И-и-го-го! Наконец-то я на свободе! До чего же тесно было в данной раме!

Пробегая мимо зеркала, висевшего на стене, лошадь придирчиво осмотрела себя с ног до головы, позже в восхищении заржала:

– Какая прекрасная лошадь! Я вправду прекрасна! Синьоры, я вечно благодарна всем вам! Окажетесь в моих краях – приходите в гости. Я с наслаждением вас покатаю!

– В каких краях? Эй, подожди! – закричал ей вдогонку Бананито.

Но лошадь уже была за дверью, на лестнице. Послышался цокот ее копыт по ступеням, и минуту спустя наши друзья заметили из окна, как гордое животное пересекло переулок и направилось в открытое поле.

От волнения Бананито кроме того вспотел.

– Честное слово! – вскрикнул он. – Это и в действительности была лошадь! Уж если она сама об этом заявила, волей-неволей приходится верить. И поразмыслить лишь, что в школьной азбуке лошадь нарисована рядом с буквой К – КОРОВА!

– Скорее, скорее! – в восхищении замяукал Цоппино. – Беритесь за другие картины!

Бананито подошел к верблюду, у которого было так много горбов, что его портрет напоминал пустыню с уходящими вдаль песчаными буграми. Живописец начал соскабливать с холста все горбы, пока не осталось лишь два.

– Он делается значительно прекраснее, – бормотал Бананито, лихорадочно работая ножом. – Нет, данный портрет положительно делается лучше. Как вы думаете, он также оживет?

– В то время, когда верблюд будет совсем похож на настоящего, то обязательно оживет, – заверил его Джельсомино.

Но пока верблюд не хотел сходить с холста, и вид у него был равнодушный и невозмутимый, как будто бы разговор шел вовсе не о нем.

– Хвосты! – внезапно закричал Цоппино. – У него же три хвоста! Этого хватит на целое верблюжье семейство!

В то время, когда были убраны лишние хвосты, верблюд величаво сошел с холста, облегченно набрался воздуха и кинул благодарный взор в сторону Цоппино.

– Хорошо, что ты обратил внимание на хвосты, – сказал он, – чего хорошего, я имел возможность навеки остаться в данной каморке. Не понимаете случайно, нет ли поблизости каких-нибудь пустынь?

– Имеется одна в историческом центре города, – сказал Бананито. – Это самая громадная из наших городских пустынь, но на данный момент она, думается, уже закрыта.

– Он желает сказать сад, – растолковал Цоппино верблюду. – А до настоящих пустынь из этого не меньше двух-трех тысяч километров. Наблюдай лишь не попадайся на глаза милицейским, не то угодишь в зоопарк. Перед тем как уйти, верблюд также погляделся в зеркало и остался весьма доволен. Через минуту он уже рысцой бежал по переулку. Ночной стражник, заметивший его, не поверил своим глазам и начал приложив все возможные усилия щипать себя, дабы проснуться.

– Видно, я старею, – решил он, в то время, когда верблюд провалился сквозь землю за углом, – кроме того, что засыпаю на протяжении дежурства, мне еще снится, словно бы я попал в Африку. Необходимо взять себя в руки, не то меня выгонят с работы!

Сейчас Бананито не остановила бы кроме того угроза смертной казни. Работая своим ножом, он кидался от картины к картине и весело восклицал:

– Вот это хирургия! За десять мин. я сделал больше операций, чем все доктора наук в поликлинике за десять дней.

А картины, в то время, когда с них соскабливали неправда, хорошели друг за другом. Они становились прекрасными, правдивыми и… оживали! Собаки, овцы, козы выпрыгивали из рам и разбегались кто куда.

И лишь одну единственную картину живописец разрезал на небольшие кусочки. Это был портрет того придворного, который потребовал, дабы его обязательно нарисовали с тремя носами. Уж весьма Бананито опасался, что, став одноносым, придворный выскочит из рамы и задаст живописцу головомойку за то, что он посмел ослушаться его.

Джельсомино помогал Бананито кромсать злополучную картину, и вдвоем они так расправились с нею, что она превратилась в сплошные лохмотья.

А Цоппино тем временем принялся шнырять по комнате, очевидно выискивая что-то. По его разочарованной мордочке было видно, но, что он никак не имеет возможности отыскать то, что желает.

– И лошади, и верблюды, и придворные… – ворчал он. – Нет дабы нарисовать где-нибудь хоть кусочек сыра! Мыши и те удрали с этого чердака. Оно и ясно – запах нищеты еще никому не приходился по вкусу. Голод – это вещь почище крысиной отравы.

Роясь в каком-то чёрном уголке, Цоппино отыскал мелкую, покрытую толстым слоем пыли картину. На обратной стороне ее пристроилась сороконожка. В то время, когда ее побеспокоили, она, быстро перебирая всеми своими сорока лапками, побежала прочь. Ножек у нее было вправду сорок, так что Бананито тяжело было бы погрешить против истины, вздумай он нарисовать ее.

На картине была изображена тарелка, а на ней какое-то диковинное животное, что-то вроде другой сороконожки. Но будь у этого животного лишь две ноги, все сходу бы определили в нем жареную курицу.

Славная картина! – поразмыслил Цоппино. – Пожалуй, я не возражал бы, в случае если б она ожила как раз в таком виде, без всяких трансформаций. От курицы с двумя дюжинами ножек не отказалась бы ни одна кухарка, ни один хозяин харчевни, не говоря уже о проголодавшемся котенке. Отрежь от таковой курицы дюжина ножек – и тем, что останется, в полной мере возможно накормить еще троих.

Цоппино приволок картину к Бананито, дабы он и над ней поработал своим ножом.

– Но курица жареная! – запротестовал живописец. – Она не оживет!

– Вот-вот! Нам и нужна жареная! – ответил Цоппино.

Тут Бананито не имел возможности возразить. К тому же он отыскал в памяти, что и сам уже дни ничего не ел, занявшись своими картинами. Курица, действительно, не закудахтала, но выплыла из рамы таковой ароматной и аппетитной, словно бы ее только что вынули из духовки.

– Твоя слава живописца еще вся впереди, – сказал Цоппино, надкусывая крылышко (ножки он покинул Джельсомино и Бананито), – а как повар ты уже прекрасен!

– Эх, если бы раздобыть еще и мало вина к данной закуске! – увидел внезапно Джельсомино. – Но все харчевни уже закрыты… Но, и днем мы все равно не могли бы ничего приобрести – так как у нас нет денег.

– Что правильно, то правильно, – увидел Цоппино и добавил, обращаясь к Бананито: – А из-за чего бы тебе не нарисовать, скажем, бутыль с вином?… Либо хотя бы маленькую бутылочку?

– Попытаюсь! – был рад живописец.

Он набросал на холсте бутылку итальянского кьянти и раскрасил ее. Рисунок оказался таким успешным, что если бы Джельсомино опоздал прикрыть горлышко рукой, то вино, которое сильной струей забило из него, полилось бы прямо на пол.

Трое друзей выпили сперва за живописцев, позже за певцов и наконец за котят. В то время, когда выпивали за котят, Цоппино внезапно погрустнел и его долго пришлось упрашивать, дабы он поделился своей печалью.

– В сущности, – согласился он, наконец, – я такой же ненормальный котенок, как и те животные, что были полчаса назад на этих полотнах. Так как у меня лишь три лапки. И я кроме того не могу сказать наряду с этим, что утратил четвертую лапку на войне либо под трамваем, по причине того, что это было бы неправдой. Вот если бы Бананито…

Ему не пришлось продолжать. Бананито тут же схватил кисть и в два счета нарисовал такую прекрасную переднюю лапу, что от нее не отказался бы и сам Кот в сапогах. Но превосходнее всего было то, что лапка сразу же. заняла свое место на теле Цоппино и он вначале неуверенно, а позже все храбрее начал расхаживать по каморке.

– Ах, как замечательно! – мяукал он. – Я просто не определю себя! Я стал совсем другим! Совсем другим! Не поменять ли мне для для того чтобы случая имя?

– До чего же я глуп! – вскрикнул Бананито, рукоплеща себя по лбу. – Нарисовал тебе лапку масляной краской, а ведь остальные нарисованы мелом.

– Ничего ужасного, – ответил Цоппино, – пускай остается. И горе тому, кто посмеет ее тронуть! А имя — поменять не буду! Оно, в случае если разобраться, весьма идет ко мне, – так как другая моя лапка укоротилась по крайней мере на два-три сантиметра, в то время, когда я писал на стенах.

Вечером Бананито уложил Джельсомино на свою кровать, а сам, не обращая внимания на все его протесты, растянулся на полу, на груде ветхих холстов. А Цоппино – тот устроился в кармане пальто, висевшего около двери, и в ту же минуту заснул сладким сном.

Глава двенадцатая, в которой Цоппино читает газету и определит из нее скверные новости

Нa другой сутки рано утром Бананито захватил мольберт и кисти и, полный творческих планов, вышел на улицу. Ему не терпелось поскорее продемонстрировать свое искусство людям. Джельсомино еще дремал, и провожать живописца отправился лишь Цоппино. По дороге котенок дал Бананито пара советов.

– По-моему, оптимальнее рисовать цветы. Я уверен, что если ты начнешь реализовывать их, то возвратишься домой с целым мешком фальшивых денег, без которых никак не обойтись в данной дурной стране. Старайся рисовать цветы, каковые еще не распустились и которых нет в цветочных магазинах. И еще об одном не забудь – ни за что не рисуй мышей. В противном случае всех покупательниц распугаешь. Я говорю это для твоей же пользы. Меня-то мыши, сам понимаешь, в полной мере устроили бы!

Расставшись с Бананито, Цоппино приобрел газету.

Джельсомино, возможно, будет весьма интересно выяснить, что пишут о его концерта, – поразмыслил он.

Газета называлась Вечерняя неправда и, ясно, вся складывалась из фальшивых и настоящих, но вывернутых наизнанку новостей.

В газете была, к примеру, заметка, которая называлась Блестящий успех бегуна Персикетти. В ней говорилось:

Узнаваемый чемпион по бегу в мешках Флавио Персикетти пришел день назад первым на десятом этапе гонки около королевства, опередив на десять мин. Ромоло Барони, пришедшего вторым, и на тридцать мин. пятьдесят секунд Пьеро Клементини, пришедшего третьим. Группу бегунов, стартовавшую часом позднее, в последнюю минуту опередил Паскуалино Бальзимелли.

Что же тут необычного? – удивитесь вы. – Бег в мешках такое же спортивное состязание, как и всякое другое, лишь значительно радостнее, чем, скажем, велосипедные либо автомобильные гонки.

Все это правильно, но все читатели Вечерней лжи замечательно знали, что в действительности никакого состязания не было и в помине, а Флавио Персикетти, Ромоло Барони, Пьеро Клементини и Паскуалино Бальзимелли ни при каких обстоятельствах в жизни не забирались в мешки и не видели бега наперегонки кроме того во сне.

В действительности все происходило так. Ежегодно Вечерняя неправда устраивала состязание по бегу в мешках по этапам. Победить в этом состязании было не так-то просто. Самые тщеславные люди, жаждавшие заметить свое имя в газете, платили Вечерней лжи за то, дабы она записала их в число участников состязания.

А дабы стать победителем на каком-нибудь этапе, необходимо было еще ежедневно вносить определенную сумму. Так, побеждал тот, кто платил больше всех. Тут уж газета не скупилась на описание героя и, рассыпаясь в похвалах, изображала победителя сверхчемпионом.

Ясно, что к финишу участники состязания приходили в том же порядке, в каком росли их финансовые взносы.

В те дни, в то время, когда взносы эти казались газете через чур скромными, она мстила участникам состязания, говоря, что они дремлют на ходу, что не те пошли бегуны, что состязание превратилось в сплошной скандал и что чемпионы, вроде Персикетти либо Барони, должны без шуток отнестись к бегу на оставшихся этапах, в случае если еще желают сохранить симпатии публики.

Синьор Персикетти был владельцем кондитерской фабрики, и каждое упоминание его имени в газете служило ему рекламой для его конфет. Так как синьор Персикетти был невероятно богат, то он практически в любое время прибывал к финишу первым, намного опережая других. У финиша, как писала газета, ему устраивали чествования, подносили цветы, целовали… А по ночам под окнами его гостиницы планировали болельщики, дабы петь ему серенады. Так по крайней мере говорилось в газете. Вы, само собой разумеется, понимаете, что болельщики, каковые ни за кого не болели и не умели играться кроме того на барабане, в действительности преспокойно похрапывали в своих постелях.

На той же странице газеты Цоппино заметил и таковой заголовок: Не ужасная катастрофа на улице Корнелии. Пять человек не умирают, и десять других не ранены. В сообщении говорилось:

День назад на десятом километре улицы Корнелии два автомобиля, двигавшиеся не с большой скоростью в противоположных направлениях, не столкнулись. В столкновении, которого не было, не убито пять человек (перечислялись имена). Другие десять человек не ранены, исходя из этого не пришлось послать их в поликлинику (перечислялись имена).

Это сообщение, к сожалению, было не фальшивым, а лишь вывернутым наизнанку. В конечном итоге все случилось совсем напротив.

Точно так же газета писала и о концерте Джельсомино. Из статьи возможно было определить, к примеру, что известный певец за целый концерт не проронил тишина. Газета помещала кроме этого фотоснимок развалин театра с таковой подписью: Как читатель может видеть своими ушами, с театром ровно ничего не произошло.

Читая Вечернюю неправда, Джельсомино и Цоппино порядком развеселились и смеялись до упаду. В газете была кроме того литературная страница, где приятели нашли вот такое стих:

В Пистойе как-то повар
Разговаривал с лисой:
Ах, если бы ты знала,
Куда вкуснее сала
Бульон из одеяла,
В то время, когда его хлебают
Лопатою большой!
Ах, если бы ты знала,
Как пользы людям мало
Дает зубная паста!
Тебе так как нипочем,
Что зубы возможно чистить
Металлическим молотком!
Ну вот и все. И баста.

– Тут нет ответа лисы, – увидел Цоппино, – но я превосходно воображаю, как ей стало смешно.

В данный сутки на последней странице газеты в конце последней колонки было помещено маленькое сообщение со скромным заголовком Опровержение.

Джельсомино прочел его:

Категорически отрицается, что сейчас в три часа ночи в Колодезном переулке полиция арестовала синьору тетушку Панноккью и ее племянницу Ромолетту. Эти две особы не были посланы примерно в пять утра в сумасшедший дом, как полагают кое-какие. И подпись: Глава полиции.

– Глава лгунов! – вскрикнул Цоппино. – А эта заметка свидетельствует, что обе они, бедняжки, сидят на данный момент в безумном доме. Ах, сердце мне подсказывает, что это произошло из-за меня!

– Наблюдай, – перебил его Джельсомино, – еще одно опровержение. Прочти-ка его.

На данный раз опровержение прямо касалось Джельсомино. В нем говорилось:

Неправда, что полиция разыскивает известного певца Джельсомино. Для этого у полиции нет ни мельчайшего основания, по причине того, что Джельсомино совсем не обязан нести ответственность за ущерб, причиненный им муниципальному театру. Любой, кто определит, где прячется Джельсомино, не должен информировать об этом полиции под страхом жёсткого наказания.

– Дело пахнет керосином! – решил котенок. – Тебе, Джельсомино, лучше сейчас не показываться на улице. А за новостями отправлюсь я.

Джельсомино не очень-то улыбалось отсиживаться дома, но Цоппино был прав. В то время, когда он ушел, Джельсомино растянулся в постели и решил, что ему остается набраться терпения и волей-неволей провести целый сутки в праздности.

Глава тринадцатая, из которой вы, определите о том, что правда в Стране Лгунов – это заболевание

Мы расстались с тетушкой Панноккьей в тот момент, в то время, когда она наслаждалась мяуканьем своих котов. Тетушка была радостна, как будто бы музыкант, который нашёл внезапно малоизвестную симфонию Бетховена, лет сто пролежавшую в ящике стола. А Ромолетту мы оставили в ту минуту, в то время, когда она, продемонстрировав Цоппино дорогу к дому живописца, бегом возвращалась домой.

Через пара мин. тетушка и племянница уже нормально дремали в своих постелях. Они и не подозревали, что письма синьора Калимеро привели в движение сложную машину муниципальный полиции. В три часа ночи одно из колес данной автомобили, а правильнее – целый взвод дерзких полицейских ворвался в дом к тетушке Панноккье. Они вынудили ветхую синьору и мелкую девочку быстро одеться и потащили их в колонию.

Глава полиции передал обеих арестованных главе колонии и желал было отправиться дремать Но он совсем забыл, что его сотрудник отличается немыслимой дотошностью.

– Какие конкретно правонарушения совершили эти две особы?

– старая женщина учила псов мяукать, а девчонка делала надписи на стенах. Это весьма страшные преступники. Я бы на вашем месте посадил их в подземелье и приставил к ним усиленную охрану.

– Я сам знаю, что мне делать, – ответил глава колонии. – Послушаем-ка, что скажут обвиняемые.

Первой допросили тетушку Панноккью. Арест не испугал ее. Да ничто на свете не имело возможности сейчас нарушить ее счастья – так как семеро ее котов запели наконец своими природными голосами! Тетушка Панноккья весьма нормально ответила на все вопросы.

– Нет, мяукали не собаки. Мяукали коты.

– В донесении говорится, что это были собаки.

– Это были коты. Понимаете, из тех, что ловят мышей.

– Вы желаете сказать – львов? Но львов-то ловят именно собаки.

– Нет, синьор, мышей ловят коты. Коты, каковые мяукают. Мои семеро также сперва лаяли, как все остальные в городе. Но этой ночью они в первоначальный раз замяукали.

– Эта дама сошла с ума, – сказал глава колонии. А таких мы сажаем в сумасшедший дом. Скажите, а правда ли то, что вы нам говорили, синьора?

– Само собой разумеется, сказала правду, чистую правду.

– Ну, вот видите, дело ясное! – вскрикнул глава колонии. – У нее буйное помешательство. Я не могу поместить ее к себе. Моя колония – лишь для обычных людей. А тем, кто рехнулся, место в безумном доме.

И, не обращая внимания на все протесты начальника полиции, которому так хотелось поскорее освободиться, дабы поспать, он перепоручил ему тетушку Панноккью и ее дело. После этого начал допрашивать Ромолетту:

– Правда ли, что ты делала надписи на стенах?

– Слышали? – вскрикнул глава колонии. – Она также свихнулась. В сумасшедший дом! Забирайте их обеих и покиньте меня в покое. У меня нет времени терять время со всякими умалишенными.

Позеленев от злости, глава полиции посадил обеих пленниц в фургон и повез их в сумасшедший дом. Там от них не стали отказываться и поместили новых пациенток в громадную палату, где уже было много других сумасшедших. Все они попали сюда также лишь за то, что небрежно сболтнули где-то правду.

Но данной ночью случились еще и другие увлекательные события.

Глава полиции, возвратившись к себе в кабинет, отыскал там… кого бы вы думали? Улыбаясь одной из своих самых ужасных улыбок, теребя в руках шляпу, его поджидал Калимеро Финансовый Мешок.

– А вам что угодно?

– Ваше превосходительство, – пробормотал Калимеро, низко кланяясь и еще более расплываясь в улыбке, – я пришел к вам, чтобы получить сто тысяч фальшивых талеров… вознаграждение за то, что я помог арестовать врагов нашего короля.

– Ах, так это вы писали письма? – сказал глава полиции и на минутку задумался. – А правда ли то, что вы писали?

– Ваше превосходительство, – вскрикнул Калимеро, – это подлинная действительно, клянусь вам!

– Вот как! – со своей стороны вскрикнул глава полиции, и на его лице появилась прехитрая улыбка. – Значит, вы утверждаете, что писали правду? Приятель мой, я сходу осознал, что вы мало того… А сейчас вы сами подтвердили это. Извольте отправляться в сумасшедший дом!

– Ваше превосходительство, что вы! – закричал Калимеро. В отчаянии он бросил на пол свою шляпу и затопал ногами: – Это несправедливо! Я Приятель лжи! Я и в письмах писал об этом!

– Приятель лжи? И это правда?

– Правда! Клянусь вам! Чистая правда!

– Ну вот, вы опять попались! – торжествующе сказал глава полиции. – Вы два раза уже поклялись мне, что рассказываете правду. А сейчас прекратите шуметь и отправляйтесь в сумасшедший дом. Там у вас хватит времени, дабы успокоиться. Пока же вы буйный сумасшедший, и я не имею права покинуть вас без надзора. Это означало бы нарушить все правила публичной безопасности.

– Вы желаете прикарманить мои денежки! – закричал Калимеро, барахтаясь в крепких руках дежурных полицейских.

– Вы слышите? У него начинается приступ. Наденьте на него смирительную рубаху и заткните рот. Ну, а что касается… кхе-кхе… вознаграждения, то даю слово, он не заметит ни сольдо, пока на моем мундире найдется хоть один карман!

Так и Калимеро, за жертвами своего доноса, попал в сумасшедший дом. Там его, как буйнопомешанного, посадили в отдельную палату, обитую войлоком.

Глава полиции собрался было наконец соснуть, как внезапно зазвонили телефоны и со всех концов города посыпались сообщения:

– Слушаю!! Полиция? У нас появилась мяукающая собака… Ее слышно по всей округе… Смогут быть неприятности… Отправьте безотлагательно кого-нибудь.

– Слушаю!! Полиция? Куда наблюдает ваша живодерная команда? У меня в подъезде уже полчаса мяукает какой-то пес. Если он просидит там до утра, никто не посмеет носа высунуть из дома… Чего хорошего, он еще кусаться начнет…

Глава полиции срочно вызвал два отряда живодеров-полицейских, поделил их на пара групп и выслал на поиски мяукающих псов, либо как вы уже додумались, семи котов тетушки Панноккьи.

Не прошло и получаса, как был схвачен первый нарушитель городского самообладания. Им оказался мелкий котенок. Он до того увлекся мяуканьем, что кроме того не увидел, как его окружили, а в то время, когда заметил наконец около себя большое количество народу, то решил, что люди собрались, дабы послушать его, и замяукал пуще прошлого.

Один из живодеров, фальшиво улыбаясь, с опаской приблизился к нему, погладил по спинке, а позже быстро схватил за шиворот и сунул в мешок.

Второго из семи котов пришлось стаскивать с мраморной лошади какого-либо монумента, откуда он произносил обращение перед небольшой группой кошек, призывая их возвратиться к мяуканью. Но кошки смотрели на него с недоверием, мрачно посмеиваясь, и весело залаяли, в то время, когда оратора взяли в плен.

Третьего кота захватили, подслушав его спор с какой-то собакой:

– Глупая, для чего ты мяукаешь?

– А что я, по-твоему, обязана делать? Я кошка, вот и мяукаю, – отвечала собака.

– Ох, какая же ты глупая! Ты когда-нибудь видела себя в зеркале? Так как ты же собака и обязана лаять, а я кот и мне надеется мяукать. Вот послушай: мяу! мяу! мяу!

Словом, кончили они тем, что поругались, и живодеры без особенного труда упрятали в мешок их обоих. Действительно, собаку они позже выпустили, по причине того, что она, как и положено, мяукала.

После этого изловили четвертого, пятого и шестого котов.

– Ну, а сейчас остается лишь один, – решили вконец измученные живодеры. И каково же было их удивление, в то время, когда через пара часов они нашли не одного, а сходу двух мяукающих котов!

– Их стало больше, – с тревогой увидел один живодер.

– Должно быть, мяуканье заразительно, – заключил другой.

Из этих двух котов один был воспитанником тетушки Панноккьи, а другой оказался тем самым Тузиком, которого мы встретили в одной из прошлых глав.

Тузик по окончании некоторых размышлений пришел к выводу, что Цоппино, пожалуй, был прав, в то время, когда рекомендовал ему возвратиться к мяуканью. Вправду, раз попытавшись, он, как ни старался, больше, уже не имел возможности залаять. Тузик разрешил схватить себя без всякого сопротивления. Но седьмой кот, хоть и самый ветхий из всех, был еще достаточно ловок, дабы забраться на дерево. Там он почувствовал себя в безопасности и принялся потешаться над своими преследователями. Он чуть с ума их не свел, по причине того, что битый час распевал лучшие арии кошачьего репертуара.

Поглазеть на необыкновенный спектакль собралось большое количество народу. Как это постоянно случается, зрители разделились на две партии. Одни, благомыслящие, поторапливали полицейских живодеров, дабы те поскорее положили конец этому представлению. Другие, озорники, держали сторону кота, подзадоривали его а также сами подпевали:

Около дерева собралось уже множество котов. Они приложив все возможные усилия лаяли на своего сотрудника: одни – из зависти, другие – от злости… Но то и дело кто-нибудь из них все-таки не выдерживал и также начинал мяукать. Милицейский тут же хватали провинившегося и сажали в мешок. Лишь посредством пожарных удалось согнать с дерева упрямого мяукальщика. Пожарные подожгли дерево, и масса людей, так, насладилась еще и зрелищем маленького пожара.

Мяукающих котов, в то время, когда подсчитали, выяснилось целых двадцать штук. Всех их послали в сумасшедший дом. Так как они также по-своему, по-кошачьи говорили правду, – значит, были безумными.

Глава сумасшедшего дома кроме того растерялся: шутка ли – разместить столько котов! Поразмыслив мало, он решил посадить их в палату к Калимеро Финансовому Мешку.

Вы воображаете, само собой разумеется, как был рад жалкий доносчик данной компании, которая напомнила ему о причине всех его несчастий!

За какие-нибудь два часа он и в действительности сошел с ума и принялся мяукать и мурлыкать. Ему действительно начало казаться, что он кот. И в то время, когда какая-то легкомысленная мышка пробежала по комнате, Калимеро изловчился и первым настиг ее. Но мышка оставила у него в зубах хвостик и юркнула в щель.

Цоппино разузнал все эти новости и уже возвращался домой, как внезапно услышал голос своего друга. Джельсомино вовсю распевал одну из своих песенок, доставивших ему столько хлопот.

На данный раз, – поразмыслил Цоппино, – готов спорить на все три лапы, вместе с новой в придачу, что Джельсомино уснул и видит сладкие сны. В случае если я не поспешу, милицейский разбудят его раньше меня.

Около дома Цоппино заметил громадную толпу, вторая собралась, дабы послушать Джельсомино. Все стояли без звучно, не двигаясь. Иногда в соседних зданиях вылетали стекла, но никто не выглядывал из окон и не учинял скандала. Прекрасное пение Джельсомино, казалось, околдовало всех. Цоппино увидел в толпе кроме того двух молодых полицейских. На их лицах также было написано восторг. Милицейский, как вы сами понимаете, должны были бы схватить Джельсомино, но они и не планировали этого делать.

К сожалению, к дому приближался глава полиции, прокладывая себе дорогу среди толпы ударами хлыста. У начальника полиции не было музыкального слуха, и пение Джельсомино на него не действовал. 166

Цоппино вихрем взметнулся по лестнице и пулей влетел на чердак.

– Поднимайся! Поднимайся! – замяукал он и принялся щекотать нос Джельсомино кончиком хвоста. – Концерт окончен! Подходит полиция!

Джельсомино открыл глаза, протер их хорошенько и задал вопрос:

– Могу тебе сказать, где ты на данный момент окажешься, если не сдвинешься с места, – ответил Цоппино. – В колонии!

– Стремительнее! Будем удирать по крышам!

– Ты рассуждаешь как настоящий кот. А я не очень-то привык скакать по черепицам.

– Ничего. Будешь придерживаться за мой хвост.

– Во всяком случае, подальше из этого. Куда-нибудь да попадем.

Цоппино выпрыгнул из окна каморки прямо на крышу, что была внизу, и Джельсомино оставалось лишь последовать за ним, закрыв глаза, дабы голова не кружилась.

Глава четырнадцатая, из которой вы определите историю Бенвенуто-не-присядь-ни-на-минуту

По счастью, дома в городе теснились один к другому, как сельди в бочке, и Джельсомино достаточно легко перескакивал с крыши на крышу. Что же касается Цоппино, то он предпочел бы, чтоб дома стояли подальше друг от друга: тогда он имел возможность бы совершить хоть один прыжок, достойный его кошачьего звания. Но внезапно у Джельсомино подвернулась нога, он полетел вниз и упал на маленькую террасу, где какой-то старичок поливал цветы.

– Простите, пожалуйста! – вскрикнул Джельсомино, потирая ушибленное колено. – Я совсем не планировал попадать к вам так.

– Ну что вы, что вы! – старичок. – Я весьма рад вашему приходу! Что с вами? Вы ушибли ногу? Надеюсь, ничего ужасного?

Сейчас, свесившись с крыши, на террасу посмотрел Цоппино.

– Разрешите? – мяукнул он.

– Ах, еще один гость! – был рад старик. – Пожалуйста, пожалуйста! Я весьма рад!

Тем временем коленка Джельсомино распухала прямо на глазах.

– Вот лишь мне весьма жаль, – сказал старик, – что у меня нет ни одного стула, дабы усадить вас.

– Тогда давайте положим его в постель, – внес предложение Цоппино, – если вы не возражаете, само собой разумеется.

– Беда в том, что у меня и кровати нет, – ответил старик, совсем расстроившись, – я на данный момент схожу к соседу и попрошу у него кресло.

– Нет, нет, – быстро вмешался Джельсомино, – мне совсем хорошо и на полу.

– Тогда зайдите в комнату, – пригласил старик, – и будьте как дома, а я тем временем приготовлю кофе.

Комната старика была маленькой и чистенькой. Мягко поблескивала скромная мебель – стол, буфет, шкаф. Но не было ни одного стула, не было и кровати.

– А что, разве вы ни при каких обстоятельствах не садитесь? – задал вопрос Цоппино старика.

– Нет, не приходится, – ответил он.

– Отчего же, дремлю время от времени. Стоя. Действительно, весьма редко. Не больше двух часов в неделю.

Цоппино и Джельсомино переглянулись, как бы говоря друг другу: Ну, держись, на данный момент он наплетет нам с три короба…

– Простите за нескромный вопрос, – продолжал Цоппино, – а какое количество вам лет?

– Точно я и сам не знаю. Появился я лет десять тому назад, но на данный момент мне, должно быть, не то семьдесят пять, не то семьдесят шесть.

По лицам гостей старик осознал, что они не очень-то верят ему.

– Нет, я не лгу, – набравшись воздуха, сказал он, – это неправдоподобная история, но в ней нет ни капли выдумки. В случае если желаете, я поведаю вам ее, пока варится кофе.

– Мое настоящее имя, – начал он, – Бенвенуто, но люди кличут меня Бенвенуто-не-присядь-ни на минуту…

И старичок поведал, что он появился в семье старьевщика. Для того чтобы резвого и живого ребенка еще никому не доводилось видеть. Чуть он появился на свет, как выскочил из пеленок и начал бегать по комнате. Вечером Бенвенуто положили в люльку, а утром поняли, что люлька уже мелка ему и ноги мальчика торчат из нее.

– Видно, – сказал старьевщик, – он спешит вырасти, дабы скорее помогать семье.

Вечером Бенвенуто раздевали и клали в постель, а утром вчерашняя одежда уже не годилась ему – башмаки жали, а рубахи не налезали.

– Ну, это не верно страшно, – сказала мать, – чего, чего, а уж тряпки-то в доме старьевщика постоянно найдутся. на данный момент я сошью ему новую рубаху.

За какую-то неделю Бенвенуто так вырос, что соседи дали совет послать его в школу. Мать послушалась и повела Бенвенуто к преподавателю, но тот не на шутку рассердился:

– Из-за чего вы не привели его пораньше? Так как на данный момент уже зима. Кто же начинает обучаться в середине учебного года?

Но в то время, когда мать растолковала ему, что Бенвенуто всего семь дней, преподаватель рассердился еще больше:

– Семь дней? Глубокоуважаемая синьора, тут – не ясли, а я – не нянька! Приходите через семь лет, тогда и поболтаем.

Но тут он поднял свой нос от классного журнала и заметил, что Бенвенуто куда выше ростом любого из его учеников. Тогда он посадил мальчика на последнюю парту и принялся растолковывать классу, что два раза два – четыре.

В полдень зазвенел звонок, все школьники быстро встали из-за парт и выбежали из класса. Лишь Бенвенуто остался сидеть на своем месте.

– Бенвенуто, – позвал его преподаватель, – нужно проветрить класс.

– Но мне не подняться, синьор преподаватель.

Вправду, за четыре урока он так вырос, что крепко-накрепко застрял в парте. Пришлось позвать служителя, дабы он помог ему выбраться.

На следующее утро для Бенвенуто поставили парту побольше, но, в то время, когда наступил полдень, он снова не смог подняться. И эта парта стала ему тесна. Бенвенуто сидел в ней, как будто бы мышь в мышеловке.

Пришлось позвать столяра, и тот расколол парту на части. Преподаватель тот просто за голову схватился.

– Завтра принесем для тебя парту из пятого класса, – сказал он в этот самый момент же дал распоряжение.

– Ну, как сейчас? – задал вопрос он, в то время, когда парту принесли.

– Хорошо! Совсем вольно. – весело ответил Бенвенуто, и, дабы ему поверили, он пара раз поднялся и сел. Но с каждым разом подниматься ему было все тяжелее и тяжелее. И в двенадцать часов, в то время, когда прозвенел звонок, все повторилось сперва, и снова пришлось кликать столяра.

Директор школы и глава горадминистрации города возразили:

– Что произошло, синьор преподаватель? Вы разучились поддерживать дисциплину в классе! Из-за чего в текущем году парты у вас колются, как будто бы орехи? Вам необходимо как направляться взяться за своих сорванцов. Мы не в состоянии ежедневно брать новые парты!

Старьевщику пришлось отвести своего сына к врачу и поведать ему все, как было.

– Посмотрим, посмотрим, – сказал врач. Он надел очки, дабы лучше видеть, и измерил рост Бенвенуто.

– Сейчас, – сказал он, – садись.

Бенвенуто уселся на стул. Врач подождал, пока пройдет минута, и сказал:

Бенвенуто поднялся, и врач опять измерил его вдоль и поперек.

– Гм, – сказал он и, не поверив тому, что видит, протер очки платком.

– Присядь-ка еще разок.

Он проделал так пара раз и наконец заключил:

– Это весьма увлекательный случай. Мальчик болен какой-то новой заболеванием. До сих пор еще никто не болел ею. Заболевание содержится в том, что, в то время, когда ребенок сидит, он быстро стареет. Любая минута, проведенная сидя, равна для него целому месяцу. А лечение простое – необходимо постоянно быть на ногах, в противном случае за много дней мальчик превратится в белобородого старика. Затем дня жизнь Бенвенуто совсем переменилась. В школе ему сделали особенную парту, без сиденья, дабы он кроме того не пробовал присесть. Дома его заставляли имеется стоя. А вздумай он хоть минутку отдохнуть у камина, как в тот же час раздавалось:

– Что ты делаешь! Захотел состариться раньше времени?

– Поднимайся, поднимайся! Поседеть желаешь?

Никаких кроватей, если он не желал проснуться седым стариком. Пришлось Бенвенуто обучиться дремать стоя, как дремлют лошади. Вот из-за всего этого люди и прозвали его: Бенвенуто-не-присядь-ни-на-минуту. Прозвище это так и осталось за ним на всю жизнь. Но вот в один несчастный сутки заболел папа Бенвенуто. Скоро, почувствовав, что умирает, он позвал к себе сына.

– Бенвенуто, – сказал он, перед тем как навсегда не обращать внимания, – сейчас твой черед помогать матери. Она старенькая и не имеет возможности больше трудиться. Отыщи себе хорошую работу. Она не принесет тебе вреда. Напротив, благодаря работе ты долго будешь оставаться молодым. Так как у тебя не будет времени, дабы сидеть сложа руки.

На другой сутки Бенвенуто отправился искать работу. Но люди смеялись ему в лицо:

– Работу, говоришь? Нет, сынок, у нас не играются ни в мяч, ни в кегли. Ты еще через чур мелок, дабы работать на фабрике.

– Работу? Но так как нас оштрафуют. Закон запрещает брать на работу детей…

Бенвенуто не стал спорить. Он тут же отыскал выход из положения. Возвратившись домой, он уселся перед зеркалом и начал ждать.

– Врач сказал, что стоит мне присесть, как я постарею. Посмотрим, правда ли это…

Через пара мин. он увидел, что растет – стали жать башмаки. Он скинул их и принялся разглядывать свои ноги – те удлинялись прямо на глазах. В то время, когда же Бенвенуто снова посмотрел в зеркало, то страшно удивился:

– Кто данный черноусый парень, что наблюдает на меня? Мы, думается, привычны. Я где-то видел его…

Наконец он осознал и засмеялся:

– Да это же я! Я – лишь совсем взрослый! Но сейчас лучше будет подняться. Больше стареть, пожалуй, не следует.

Он не стал больше обивать пороги фабрик, а просто выкатил из сарая отцовскую тележку и двинулся с ней по улице, звучно крича на ходу:

– Какой славный юный человек! Откуда ты пришел в наши края? – задавали вопросы соседи, выглядывая из окон на его голос.

– Бенвенуто-не-присядь-ни-на-минуту, это ты?!

– Да, соседи, это я! Я задремал на стуле и проснулся уже усатым!

Так Бенвенуто начал трудиться. И все люди обожали его. Бенвенуто всегда был на ногах, неизменно что-нибудь делал, неизменно готов был каждому оказать помощь – как тут не стать общим любимцем! в один раз его желали кроме того выбрать в мэры города:

– Вот таковой человек нам и нужен – дабы не обожал засиживаться в кресле.

Но Бенвенуто не захотел стать главой горадминистрации.

А позже погибла и его мать, и тогда он поразмыслил: Сейчас я совсем один. Сидеть без дела я все равно не смогу, по причине того, что быстро состарюсь. Отправлюсь-ка лучше бродить по свету, взгляну, где что делается.

Так он и сделал: взял тележку с тряпками и, недолго думая, отправился в дорогу. Радостный, он дни и ночи имел возможность шагать без устали. Много увлекательного заметил он на своем пути, много людей повстречал.

– Ты весьма славный юноша, – говорили ему встречные, – присядь, поболтай с нами.

– Поболтать возможно и стоя, – отвечал Бенвенуто.

Шел он, шел и все не старел. Но вот в один раз проходил он мимо какой-то бедной лачуги и, посмотрев в окно, заметил картину, от которой у него сжалось сердце. В кровати лежала больная дама, а на полу возились мелкие дети. Они плакали во все горло, стараясь перекричать друг друга.

– Юный человек, – сказала дама, заметив его, – если вы не весьма спешите, зайдите на минутку к нам в дом. Мне не пошевельнуться, и я не могу укачивать детей, а любая их слеза для меня все равно что нож в сердце.

Бенвенуто вошел в комнату, взял на руки одного из малышей, походил с ним взад и вперед и убаюкал его. Таким же манером он успокоил и остальных. Но последний, самый мелкий, никак не желал засыпать.

– Присядьте на минутку, – дала совет дама, – и подержите его на руках. Присядьте и заметите – он уснет.

Бенвенуто сел на скамеечку около очага, и плакавший ребенок сразу же утих. Он был таковой славный, что Бенвенуто принялся играться с ним а также спел ему песенку.

– Благодарю вас искренне! – сказала дама, в то время, когда ребенок уснул. – Я уже так отчаялась, что мне и жизнь немила стала.

– О, не рассказываете таких вещей кроме того не в серьез! – ответил Бенвенуто.

Планируя уходить, он случайно посмотрел в зеркало на стене и заметил у себя седую прядь волос.

Я и забыл совсем, что старею, в то время, когда сижу, – мелькнуло у Бенвенуто. Но позже он расправил плечи, еще раз посмотрел на сладко дремавших детей и отправился своей дорогой.

В другой раз он проходил ночью через какую-то деревушку и, заметив в одном из домиков свет, посмотрел в окно. В комнате стоял ткацкий станок, а за ним работала женщина и не легко вздыхала.

– Что с вами? – задал вопрос ее Бенвенуто.

– Ох, я не дремлю уже третью ночь… А к завтрашнему дню мне обязательно необходимо соткать данный коврик. В случае если я не успею, мне ничего не заплатят, и тогда всей нашей семье нужно будет голодать. У меня смогут кроме того отнять станок. Ах, чего бы я не дала, дабы поспать хоть полчасика!

Полчасика – это всего тридцать мин., – поразмыслил Бенвенуто. – Пожалуй, тридцать мин. я в полной мере имел возможность бы поработать за девушку.

– Понимаете что, – сказал он вслух, – идите-ка дремать, а я заменю вас. Мне почему-то нравится данный станок. А через полчаса я вас разбужу.

Женщина прилегла на лавку и в ту же минуту уснула. Бенвенуто начал работату. Прошло полчаса, но разбудить девушку он не решился. Любой раз, в то время, когда он доходил к ней, ему казалось, что ей снятся красивые сны.

Занялся восход солнца, взошло солнце и разбудило девушку.

– Я проспала всю ночь! А вы работали!

– Э, мелочи! Я не скучал.

– У вас кроме того голова запылилась…

Тяжело сказать, на какое количество лет я постарел сейчас, – поразмыслил Бенвенуто, но не почувствовал никакого сожаления. Он успел соткать коврик, и женщина была сейчас самым радостным человеком на свете.

В другой раз Бенвенуто довелось повстречаться с одним ветхим-престарым стариком.

– Мне так жаль, – сказал старик, вздыхая, – мне так жаль, что приходится умирать, не сыграв напоследок в карты. Все мои приятели уже погибли.

– Ну, а вдруг дело лишь за этим, – сказал Бенвенуто, – то в подкидного я также могу.

И они стали играть. Бенвенуто не желал садиться, но старик внезапно раскричался на него:

– Ты специально остался стоять, дабы подсматривать сверху в мои карты! Желаешь нечестно обыграть меня! Желаешь воспользоваться тем, что я бедный, несчастный старик!

И Бенвенуто, как упал от неожиданности на стул, так и не поднимался с него до конца игры. Он так растерялся, что перепутал карты и проиграл. А старик потирал руки от наслаждения, как будто бы мальчишка, наворовавший груш.

– Еще разок! – радостно внес предложение он.

Бенвенуто желал было встать с этого стула, который отнимал у него дни, месяцы, а возможно, и годы жизни, но ему жаль было огорчать бедного старика. Он продолжал сидеть и проиграл во второй раз, а после этого и в третий. Старик, казалось, помолодел от эйфории.

– Эти годы он взял у меня, – пробормотал Бенвенуто, глядя на себя в зеркало. Волосы его как будто бы покрылись инеем. – Ну ничего, – утешал он себя, – кто знает, сколько уже времени данный старик грезил поиграть в карты…

И без того любой раз, в то время, когда нашему Бенвенуто случалось присесть, дабы оказать помощь кому-нибудь, у него седели волосы. Позже неспешно согнулась спина, точно дерево под сильным ветром, и потускнели глаза. Бенвенуто-не-присядь-ни-на-минуту старел. Скоро у него уже не осталось ни одного чёрного волоса, Люди, знавшие его историю, говорили:

– Большое количество же пользы принесли тебе твои хорошие дела, Бенвенуто! А ведь думай ты лишь о себе, был бы ты на данный момент молодым юношей.

Но Бенвенуто не соглашался с этими речами. Любой седой волос напоминал ему о каком-нибудь добром деле. Так о чем же ему было жалеть?!

– Ты имел возможность бы сохранить жизнь для себя, а не раздавать ее всем понемножку, – говорили ему соседи.

Но Бенвенуто лишь улыбался и качал головой. Он думал о том, что любой седой волос помог ему отыскать нового приятеля, и таких друзей у него были тысячи и тысячи. Бенвенуто не знал устали в своих странствиях, хоть и опирался сейчас на палку и довольно часто останавливался, дабы передохнуть.

– Скитался я, скитался, попал вот в эту страну и решил в ней поселиться, – закончил свой рассказ Бенвенуто, – я тут я продолжаю заниматься отцовским ремеслом – ремеслом старьевщика.

– Но так как на свете какое количество угодно других государств, – удивился Цоппино, – из-за чего бы вам не выбрать какую-нибудь получше данной?

– В этом государстве люди нуждаются в моей помощи больше, чем в каждый. Это так как самая несчастная страна на свете. Значит, тут мне и место.

– Как это правильно! – вскрикнул Джельсомино. Он растрогался до слез, слушая рассказ старика. – Вот самый верный путь! Сейчас я знаю, что мне делать с моим голосом. Он должен помогать людям, а не приносить им несчастья.

– Ну, это тебе будет непросто, – увидел Цоппино, – к примеру, не вздумай напевать колыбельную песенку – детишки лишь пуще разревутся. Так как твой голос способен перебудить целую страну.

– Но будить дремлющих также не редкость время от времени крайне полезно, – увидел Бенвенуто.

– Этим я и займусь! – решительно заявил Джельсомино.

– Нет, сперва ты займешься своим коленом, – сказал Цоппино.

Колено вправду все распухало и распухало. Джельсомино уже не имел возможности ни ходить, ни стоять. Тогда решили, что он, пока не поправится, будет жить у Бенвенуто. Так как он редко дремал и имел возможность позаботиться о том, дабы Джельсомино не распевал во сне и не угодил так в лапы полиции.

Глава пятнадцатая, в которой Бананито переселяется в колонию и готовит себе завтрак при помощи карандаша

Бананито, как вы не забывайте, вышел рано утром из дома и отправился куда глаза смотрят. У него не было никаких определенных замыслов. Просто ему хотелось поскорее что-нибудь нарисовать, дабы продемонстрировать всем свое мастерство.

Привратники, орудуя шлангами, поливали водой улицы. Они перебрасывались шутками с рабочими, каковые, нажимая на педали велосипедов, торопились на фабрику, ежеминутно рискуя попасть под холодный душ. Утро было ясным и ярким. Баианито ощущал, как в его голове бродят тысячи прекрасных планов. Неожиданно ему почудился неординарный запах и показалось, что среди булыжников мостовой внезапно распустились мириады фиалок.

Вот наилучшее из того, что я имел возможность бы сделать! – решил Бананито. И там же, где стоял, около ограды какой-то фабрики, он уселся на тротуар, достал из коробки кусок мела и принялся за работу. Около сразу же столпились рабочие.

– Готов спорить, – сказал один из них, – что на данный момент он нарисует кораблик либо каких-нибудь голубков. Лишь где же собака, что держит шапку для подаяния?

– Я слышал в один раз, – сказал другой рабочий, – такую историю. Какой-то живописец провел на земле красную линии. Люди, что собрались около, стали ломать себе голову соображая, что бы это означало.

– Задали вопрос наконец у живописца. И он ответил: Я желаю взглянуть, кто из вас сможет пройти под данной чертой, а не над ней. Позже он надел шляпу и ушел. Он, возможно, был самую малость…

– Ну, данный, пожалуй, еще в своем уме, – перебил кто-то. – Посмотрите.

Бананито ни на секунду не отрывался от работы и рисовал так быстро, что тяжело было уследить за его рукой. И на тротуаре в точности так, как он задумал, появилась целая клумба настоящих фиалок. Это был всего лишь рисунок, но таковой красивый, что воздушное пространство неожиданно оказался напоенным запахом цветов.

– Мне думается, я ощущаю запах фиалок, – тихо сказал один из рабочих.

– Скажи лучше – запах тыквы, а не фиалок, пе то тебя в два счета упрячут в кутузку, – дал совет ему товарищ. – Но запах чувствуется – это правильно!

Все без звучно стояли около Бананито. Было так негромко, что слышалось кроме того, как поскрипывает его мелок. С каждым новым штрихом, ложившимся на тротуар запах фиалок все усиливался. Рабочие заволновались. Опи переминались с ноги на ногу, перекладывали свертки с завтраками из руки в руку, делали вид, словно бы контролируют, хорошо ли накачаны шины велосипедов, но не упускали из виду ни одного движения Бананито и лишь потягивали носами, дабы полнее насладиться прекрасным запахом, который так радовал сердце.

Взвыл заводской гудок, призывавший их на работу, но никто не двинулся с места. Кругом лишь и раздавалось: Молодчина! Вот это молодчина!

Бананито оторвался наконец от работы, посмотрел на собравшихся и прочел в их глазах столько признательности, что кроме того смутился. Он собрал свои краски и быстро зашагал прочь.

Один из рабочих догнал его:

– Что с тобой? Куда ты? Подожди минутку, на данный момент мы вывернем карманы и дадим тебе все наши деньги. Никому из нас еще не доводилось видеть такие превосходные картинки.

– Благодарю, – пробормотал Бананито, – громадное благодарю!

И он поспешил на другую сторону улицы, дабы поскорее остаться одному. Сердце его билось так очень сильно, что куртка на груди приподнималась, как словно бы под нею скрывался котенок. Бананито был по-настоящему радостен. Он долго бродил по городу, не решаясь, но, приняться за какой-нибудь новый рисунок.

В голове у него появлялись много планов, но он отбрасывал их друг за другом. Наконец, заметив бродячую собаку, Бананито совсем осознал, что ему направляться делать. Он уселся тут же на тротуаре и начал рисовать. В Стране Лгунов постоянно найдутся люди, которым нечего делать и каковые исходя из этого слоняются по улицам. Это опытные прохожие либо, попросту говоря, безработные. Около Бананито снова собралась маленькая группа зрителей, и они стали отпускать замечания на его счет:

– До чего же горазд на выдумки! Вздумал рисовать кошку, как словно бы их и без того мало в городе.

– Это не несложная кошка, – радостно сказал Бананито.

– Слышали? Он рисует особую кошку! В наморднике, что ли, будет твоя кошка?

Споры закончились, как по волшебству, в то время, когда Бананито в последний раз провел кистью по хвосту своей собаки, и та, быстро встав с земли, залилась радостным лаем. Масса людей испустила крик удивления. В ту же минуту прибежал милицейский:

– Что такое? Что произошло? Ага, вижу! Кроме того слышу! Лающая собака! Как словно бы с нас мало было мяукающих котов! Чья она?

Масса людей быстро разошлась, дабы не отвечать ему. Лишь один, бедняга, не смог увернуться, по причине того, что стоял рядом, и милицейский ухватил его за рукав.

– Это его кошка, – ответил он и, продемонстрировав на Бананито, опустил глаза.

Милицейский отпустил парня и вцепился в живописца:

– Ну-ка, отправляйся со мной!

Бананито ничего не оставалось делать. Он собрал свои краски и, никак не огорчившись, последовал за милицейским. А собака, повиливая хвостом, отправилась по своим делам.

Живописца посадили в тюремную камеру и велели ожидать, пока его допросит глава полиции. У Бананито горели руки, так ему хотелось поработать. Он нарисовал маленькую птичку и подбросил ее в атмосферу. Но птичка не улетела. Она уселась ему на плечо и стала нежно поклевывать его ухо.

– А, ты, возможно, желаешь имеется! – додумался Бананито.

Он нарисовал птичке горстку зернышек проса и отыскал в памяти наряду с этим, что и сам еще не завтракал.

Яичницы из двух яиц мне бы в полной мере хватило. И пожалуй, хорошо было бы съесть большой спелый персик, – поразмыслил он и нарисовал все, что ему хотелось. Скоро аппетитный запах яичницы распространился по камере, проник за дверь и защекотал ноздри стражника.

– Гм, как вкусно пахнет! – сказал стражник, потягивая носом и стараясь продолжительнее насладиться запахом.

Но позже он забеспокоился и открыл глазок камеры. Заметив осуждённого, который с аппетитом уплетал яичницу, стражник окаменел от удивления. В таком положении его и застал глава стражи.

– Превосходно! – закричал он вне себя от бешенства. – Великолепно! Оказывается, осуждённым сейчас носят обеды из ресторана!

– Я не… я не… – лишь и имел возможность пролепетать стражник.

– Ты не знаешь порядка! Хлеб и вода! Вода и хлеб! И ничего больше!

– Я не знаю, откуда у него все это, – промолвил наконец стражник, – возможно, яйца были у него в кармане…

– Ну да, а жаровня, на которой он их поджарил? Также была у него в кармане? Я вижу, стоит мне отлучиться, как в тюремных камерах появляются кухонные плиты…

Но главе стражи тут же пришлось признать, что никакой плиты в камере нет и в помине. А Бананито, дабы выручить стражника, решил поведать, как он приготовил себе завтрак.

– Ну нет, я не таковой дурак! Меня не проведешь! – сказал глава стражи, с недоверием выслушав живописца. – А прикажи я тебе подать камбалу в красном вине, что бы ты начал делать?

Вместо ответа живописец взял лист бумаги и принялся рисовать заказанное блюдо.

– Как угодно, с петрушкой либо без нее? – поинтересозался он кстати.

– С петрушкой, – посмеиваясь, ответил глава стражи. – Ты в самом деле принимаешь меня за дурака. Ну, ничего, в то время, когда закончишь, я вынужу тебя самого съесть данный лист бумаги!

Но в то время, когда Бананито кончил рисовать, от рисунка повалил вкусный пар и все почувствовали запах жареного, а через пара мгновений камбала в красном вине уже дымилась на столе и, казалось, так и просила: Съешь меня! Съешь меня!

– Приятного аппетита! – сказал Бананито главе стражи, у которого от удивления глаза на лоб вылезли. – Ваш заказ выполнен.

– Мне… что-то… не хочется имеется, – пробормотал тот, с большим трудом приходя в себя от удивления. – Дай камбалу стражнику и следуй за мной!

Глава шестнадцатая, в которой Бананито делается министром в этот самый момент же впадает в немилость

Глава стражи вовсе не был глупцом. Напротив, он был хитрым пройдохой.

За этого человека, – рассуждал он, сопровождая Бананито в королевский дворец, – возможно взять столько золота, сколько он весит. Кроме того, возможно, на пара центнеров побольше. Сундук у меня достаточно глубок, так из-за чего бы не послать в него пара мешков золота? Так как места оно не пролежит… Король точно щедро наградит меня.

Но надежды его не оправдались. Король Джакомоне когда определил, в чем дело, повелел срочно привести к нему живописца. А с главой стрижи обошелся очень сурово и, только отпуская его, изрек:

– За то, что ты отыскал этого человека, жалую тебе Громадную Фальшивую медаль!

Как же, нужна мне твоя медаль… – проворчал глава стражи, – у меня их уже две дюжины, и все картонные. Будь у меня дома хромоногие столы, возможно было бы подкладывать эти медали под их ножки, чтоб не шатались.

Пускай себе глава стражи бормочет все, что ему хочется. Покинем его в покое и посмотрим лучше, как встретились Бананито и король Джакомоне.

Живописец никак не растерялся в присутствии столь высокой особы и нормально ответил на все его вопросы.

Говоря с Джакомоне, Бананито наслаждался его красивым оранжевым париком, который сиял на голове короля, как будто бы груда апельсинов на прилавке.

– Что это ты так рассматриваешь? – задал вопрос король.

– Ваше величество, я наслаждаюсь вашими волосами.

– Гм! А ты имел возможность бы нарисовать такие же хорошие волосы? – Джакомоне внезапно загорелся надеждой, что Бананито нарисует волосы прямо на его лысине, они станут настоящими и их не нужно будет убирать на ночь в шкаф.

– Столь же красивые, само собой разумеется, нет! – ответил Бананито, думая доставить королю наслаждение этим комплиментом.

В глубине души он мало сочувствовал ему, как всякому человеку, страдающему из-за своей лысины. Так как столько людей обрезают волосы лишь чтобы не причесывать их. К тому же о людях не делают выводы по цвету волос. Будь у Джакомоне самые настоящие тёмные волнистые кудри, все равно он остался бы таким же пиратом и подлецом, каким был.

Джакомоне горестно набрался воздуха и решил, что велит расписать свою лысину в другое время.

Лучше, пожалуй, – поразмыслил он, – сперва применять его как-нибудь в противном случае. Возможно, к примеру, с его помощью прослыть в истории великим королем!

– Я назначаю тебя, – сказал он живописцу, – министром зоологического сада. Около дворца имеется прекрасный парк, но в нем нет никаких зверей. Ты должен нарисовать их. И наблюдай никого не забудь, в противном случае…

Честно говоря, лучше уж быть министром, чем сидеть в колонии, – рассудил Бананито. И еще до захода солнца, на глазах у изумленных зрителей, он нарисовал много разных животных, каковые тут же оживали. Это были львы, тигры, крокодилы, слоны, попугаи, черепахи, пеликаны… И еще были собаки, много-много псов – дворняжки, лайки, борзые, таксы, пудели… Все они, к великому кошмару придворных, звучно лаяли.

– Чем лишь все это кончится? – перешептывались придворные. – Его величество разрешает псам лаять! Это же против всяких законов! Наслушавшись собачьего лая, народ, чего хорошего, наберется страшных мыслей!

Но Джакомоне распорядился не тревожить Бананито и разрешил ему делать все, что он захочет. Исходя из этого придворным оставалось лишь давиться от злости.

Животные, по мере того как Бананито создавал их, занимали свои места в клетках. В бассейнах сейчас плавали белые медведи, тюлени и пингвины, а по аллеям бегали сардинские ослики, те самые, на которых в большинстве случаев катают в парках детей.

В данный вечер Бананито не возвратился в свою каморку. Король отвел ему комнату в своем дворце. Опасаясь, как бы живописец не сбежал, Джакомоне приставил к нему на ночь десять стражников.

На другой сутки, в то время, когда Бананито нарисовал всех животных, какие конкретно имеется на свете, и в зоопарке уже больше нечего было делать, король назначил его министром съестных припасов (либо, как он выразился, министром канцтоваров).

Перед воротами дворца поставили стол с кистями и красками и посадили за него Бананито. А жителям заявили, что они смогут просить у живописца любое кушанье, какое лишь захотят.

Сначала многие попали впросак. Просили, к примеру, у Бананито чернил, подразумевая хлеб (как и надеялось по Словарю Лгунов), – живописец и рисовал бутылку чернил, к тому же поторапливал:

– Ну, кто там следующий?

– На что она мне. – восклицал злополучный проситель. – Я же не могу ни съесть, ни выпить эти чернила!

Так что весьма скоро люди осознали: желаешь получить от Бананито что-либо, именуй вещи настоящими именами, хоть они и запрещены.

Придворные просто из себя выходили от возмущения.

– Куда же это годится. Чем дальше, тем хуже! – шипели они, позеленев от злости. – Это не хорошо кончится! Еще мало, и люди прекратят лгать! Что стряслось с нашим королем?

А король Джакомоне все ожидал, в то время, когда к нему явится мужество, дабы попросить живописца нарисовать настоящие волосы. Тогда возможно будет не опасаться ветра, – думал он и тем временем разрешал Бананито делать все, что ему хочется. Придворные были вне себя от негодования.

Королевские генералы – те также не находили места от ярости.

– В кои-то веки в наших руках оказался таковой человек, как данный живописец, и что же? Как мы его используем? Яичницы, цыплята, мешки жареной картошки, горы шоколада… Пушки нам необходимы, пушки! Тогда мы создадим непобедимую армию и раздвинем границы нашей страны!

Один самый воинственный генерал отправился к королю и поведал ему об этих замыслах. У ветхого пирата Джакомоне закипела кровь.

– Пушки! – был рад он. – Само собой разумеется, пушки! И суда, самолеты, дирижабли… Клянусь рогами дьявола! Позвать сюда Бананито!

Уже много лет подданные не слышали, дабы король вспоминал рога дьявола. Это было его самое любимое ругательство в те времена, в то время, когда он, стоя на капитанском мостике, вдохновлял своих пиратов ринуться на абордаж какого-нибудь беспомощного судна.

В тот же час же прекратили раздачу съестного и привели Бананито к Джакомоне. Слуги уже развесили на стенах комнаты географические карты и приготовили коробку с флажками, дабы отмечать места будущих сражений и побед.

Бананито нормально выслушал все, что ему сказали, не прерывая разгоревшихся около него споров. Но в то время, когда ему вручили бумагу и карандаш, дабы он тут же, без промедления, начал отливать пушки, Бананито взял большой лист бумаги и огромными буквами написал на нем лишь одно слово: Нет! После этого он пронес данный лист по всему залу, дабы все заметили его ответ.

– Синьоры, – сказал он после этого, – желаете кофе? Пожалуйста, в одну минуту я приготовлю вам его. Желаете лошадей, дабы поохотиться на лисиц? Могу нарисовать вам самых лучших чистокровных скакунов. Но о пушках лучше забудьте. Пушек вы ни при каких обстоятельствах от меня не получите!

Вот в то время, когда разразился настоящий скандал! Все закричали, зашумели, застучали кулаками по столу. Лишь один Джакомоне, дабы не ушибить руку, подозвал слугу и ударил по его спине.

– Голову! Отрубить ему на данный момент же голову! – кричали придворные со всех сторон.

– Лучше сделаем так, – рассудил Джакомоне. – Пока что не будем лишать его головы. Дадим ему время привести ее в порядок. По-моему, ясно как сутки, что данный человек не в своем уме. Возможно, как раз исходя из этого он и рисует такие красивые картины. Посадим-ка его на некоторое время в сумасшедший дом.

Придворные стали было ворчать, что это через чур мягкое наказание. Но они понимали: Джакомоне еще сохраняет надежду обзавестись настоящими волосами – и умолкали.

– Пока же, – продолжал Джакомоне, – запретить ему рисовать!

Так Бананито также оказался в безумном доме. Живописца посадили в отдельную палату и не покинули ему ни бумаги, ни карандаша, ни кисти, ни красок. В палате не нашлось кроме того ни кусочка кирпича либо мела, по причине того, что стенки были обиты войлоком. И без того как Бананито оставалось рисовать лишь кровью, то он решил отложить на время работу над своими шедеврами.

Он растянулся на скамейке, закинул руки за голову и начал смотреть в потолок. Потолок был совсем белый, но Бананито видел на нем прекрасные картины – те, каковые он обязательно напишет, только окажется на свободе. А в том, что он будет высвобожден, Бананито нисколько не сомневался. И он был прав, по причине того, что кое-кто уже позаботился о его спасении. Вы, само собой разумеется, додумались, что это был Цоппино.

Глава семнадцатая, в конце которой Цоппино опять делается рисунком

В то время, когда в доме Бенвенуто-не-присядь-ни-на-минуту, где Джельсомино лечил свое колено, выяснили, что живописец Бананито сделался министром, котенок решил отправиться к нему, дабы подать прошение об освобождении тетушки Панноккьи и Ромолетты. Но, к сожалению, опоздал. В то время, когда он добрался до дворца, живописца там уже не было.

– Желаешь посмотреть на Бананито, – посмеиваясь, сказал ему стражник, – так ступай в сумасшедший дом. Действительно, еще не известно, разрешат войти ли тебя в том направлении. Разве лишь если ты также не в своем уме.

Цоппино долго соображал, притвориться ли ему помешанным, дабы попасть в сумасшедший дом, либо лучше поискать в том направлении какую-нибудь другую дорогу.

– Ну, лапки мои, выручайте, – сказал он наконец, – сейчас вчетвером вам будет мало полегче карабкаться по стенкам.

Сумасшедший дом, вернее сумасшедшие помещались в мрачном, похожем на замок здании, окруженном глубоким рвом с водой. Цоппино пришлось принять маленькую ванну. Он ринулся в воду, переплыл ров, вскарабкался по стенке, юркнул в первое же открытое окно и оказался на кухне. Все повара и слуги сейчас дремали, в этот самый момент был лишь мелкий поваренок, которому велели вымыть пол. Заметив Цоппино, он закричал:

– Брысь! Брысь! Вон из этого, неприятный котенок! Пора бы уже знать, что тут не бывает объедков!

Несчастный поваренок всегда страдал от голода и съедал все кухонные отходы до последней рыбной косточки. Исходя из этого он и поспешил выгнать котенка. В страхе, что тот утащит у него что-нибудь, поваренок открыл дверь и выпустил его в коридор.

Направо и налево нескончаемо тянулись палаты сошедших с ума, а правильнее говоря, совсем здоровых осуждённых. Вся их заболевание состояла только в том, что они небрежно сболтнули где-то правду и попались наряду с этим ищейкам Джакомоне.

Кое-какие палаты были без дверей и отделялись от коридора только толстой металлической решеткой; другие, напротив, имели тяжелые металлические двери с мелкими окнами для передачи пищи. Посмотрев в одно из этих окон, Цоппино заметил семерых котов тетушки Панноккьи и, что поразило его значительно больше, своего ветхого привычного Тузика. Коты дремали вместе прямо приятель на приятеле и видели, должно быть, красивые сны. У Цоппино не хватило мужества разбудить их, тем более что сейчас он все равно ничем не имел возможности им оказать помощь. В той же палате, как вы понимаете, сидел и Калимеро Финансовый Мешок. Калимеро не дремал и, заметив Цоппино, начал умолять его:

– Друг, раздобудь-ка мне мышку, а? Так как ты разгуливаешь на свободе! Одну-единственную мышку! Как давно уже я не держал в своих когтях мыши!

Вот это настоящий сумасшедший!, – поразмыслил Цоппино и закрыл окно. Он не был знаком с Калимеро.

В конце коридора находилась самая громадная палата, в которой было закрыто человек сто. Среди них были и тетушка Панноккья с Ромолеттой. Если бы в палате горел свет, Цоппино заметил бы их. А если бы к тому же тетушка Панноккья не дремала, она обязательно схватила бы Цоппино за хвост по своей ветхой привычке. Но свет не горел, и тетушка Панноккья дремала крепким сном. Цоппино на цыпочках пробрался через палату и вышел на лестницу, которая вела наверх. Там по окончании продолжительных поисков он нашёл наконец палату, в которую упрятали Бананито.

Живописец нормально дремал, закинув руки за голову, и видел во сне прекрасные картины, каковые ему предстояло написать. Но в одной из этих картин внезапно появилась дыра, из прекрасного букета цветов внезапно выглянула кошачья мордочка и звучно мяукнула. Бананито проснулся, посмотрел на дверь и сразу же отыскал в памяти, что он – в безумном доме. Но окно в двери было немного открыто, и в нем показывалась голова мяукающего Цоппино.

– Бананито! Бананито! Ну и прочно же ты дремлешь!

– Вот чудеса! Голову даю на отсечение, что эти усы принадлежат Цоппино!

Как сделать красивую прическу в школу

– Проснись, говорят тебе! Это я, Цоппино! Да, это я, а также лапка, которую ты мне сделал, со мною Она действует превосходно.

Говоря это, Цоппино изловчился, пролез в окно и прыгнул в палату.

– Я пришел, дабы выручить тебя.

– Благодарю, дорогой Цоппино, но как?

– Еще сам не знаю. Желаешь, похищу ключи у сторожей?

– Но они смогут проснуться.

– Желаешь, прогрызу в двери дырку?

– Эх, будь у тебя сверла вместо зубов, – возможно, и удалось бы… Нет, знаешь, что нам необходимо?

– Напильник! Достань мне напильник, а об остальном я сам позабочусь.

– Имеется! Я мигом разыщу тебе его! Бегу!

– Все возможно было бы сделать значительно стремительнее, – остановил его Бананито, – я имел возможность бы напильник, но эти канальи не покинули мне кроме того огрызка карандаша!

– Так для чего же дело стало! – вскрикнул Цоппино. – Вот тебе мои лапки! Либо ты забыл, что они из мела и масляной краски?

– Это правильно… Но так как они станут меньше… Цоппино и слышать ничего не желал:

– Мелочи! Нарисуешь мне позже новые!

– Так как же выбраться из палаты?

– А как спуститься вниз?

– А как перебраться через ров?

В то время, когда Бананито кончил рисовать все, что требовалось для побега, лапка Цоппино превратилась в маленькую культяпку.

– Видишь, – захохотал Цоппино, – как хорошо, что я не поменял себе имя. Хромоножкой был, хромоножкой и остался.

– Давай я нарисую тебе новую лапу, – внес предложение Бананито.

– на данный момент некогда. Нужно успеть, пока не проснулись сторожа.

И Бананито принялся за работу. К счастью, он нарисовал таковой острый напильник, что тот врезался в железо, как нож в масло. Через пара мин. в дверях уже зияло громадное отверстие; через него наши друзья выбрались в коридор.

– Зайдем за тетушкой Панноккьей и Ромолеттой, – внес предложение Цоппино, – да и котов не стоило бы забывать.

Но скрежет напильника все-таки разбудил сторожей. Дабы навести порядок, они стали обходить палаты.

Бананито и Цоппино услышали их тяжелые размеренные шаги, раздававшиеся в соседнем коридоре.

– Необходимо добраться до кухни, – сказал Цоппино, – раз уж не можем убежать дружно, удерем хотя бы вдвоем. На свободе от нас будет больше проку, чем тут.

Чуть они появились на кухне, как голодный поваренок опять напустился на Цоппино:

– Я же только что выгнал тебя, безнравственный обжора! А ты снова норовишь отнять у меня последние объедки! Ну, быстро! Вот окно – полезай в него! А утонешь, так в том направлении тебе и дорога!

Он был так сердит и встревожен, что кроме того не обратил внимания на Бананито. Бедного поваренка тревожил лишь кот, который, согласно его точке зрения, имел возможность покинуть его без ужина. Бананито пристегнул парашют, приготовил лодку и взял на руки Цоппино:

– Да, да! В дорогу! В дорогу! И больше тут не показывайтесь! – проворчал поваренок.

Лишь в то время, когда беглецы скрылись, он заподозрил что-то неладное.

– А данный другой, кто бы это мог быть? – начал соображать он, схватившись за голову. И чтоб не навлечь на себя беды, решил притвориться, словно бы ничего не видел и ничего не слышал. После этого поваренок откопал в куче очистков капустную кочерыжку, и урча от наслаждения, вцепился в нее зубами.

Не прошло и десяти мин., как бегство Бананито было найдено. Сторожа высовывались из окон сумасшедшего дома и кричали:

– Караул! Караул! Сбежал буйнопомешанный!

Именно сейчас Бананито и Цоппино, пригнувшись к самому дну лодки и гребя руками, переплыли через ров. Но не уйти бы им от преследователей, в случае если б на том берегу их не ожидал со своей тележкой Бен-венуто-не-присядь-ни-на-минуту.

– Скорее! Скрывайтесь сюда! – велел старьевщик. Он помог им забраться в тележку и забросал сверху кучей тряпья, А сторожам, каковые скоро подбежали к нему, он сказал: – Вон там ищите! Они в том направлении побежали, – и махнул рукой вдаль.

– А ты что тут делаешь?

– Я бедный старьевщик. Я устал и остановился передохнуть.

И дабы ему поверили, Бенвенуто присел на край тележки и закурил трубку. Бедный Бенвенуто, он замечательно понимал, что станет на данный момент совсем ветхим и в пара мин. лишится нескольких месяцев жизни. Но он продолжал сидеть.

Годы, что я теряю на данный момент, – думал он, – точно продлят жизнь моим приятелям, – и он выпустил изо рта клуб дыма прямо в лицо стражникам.

К несчастью, в это самое мгновение у Цоппино защекотало в носу. Тряпки, что укрывали его, были достаточно пыльными, и лишь какой-нибудь носорог имел возможность бы заявить, что они были надушены. Цоппино постарался лапками зажать себе нос, но через чур поздно отыскал в памяти, что из передних лапок у него осталась лишь одна. И он звучно чихнул. Так звучно, что поднял целое облако пыли.

Дабы не подвести Бананито, Цоппино тут же выскочил из тележки и задал стрекача.

– Кто это? – удивились стражники.

– Думается, какая-то собака, – ответил Бенвенуто, – да, собака. Спряталась, должно быть, среди тряпок. Вон как улепетывает.

– Ага! – решили стражники. – Раз улепетывает, значит, совесть нечиста. Догнать ее!

И Цоппино услышал за собой тяжелый топот, услышал тревожные крики и был рад: Если они погонятся за мной, то покинут в покое Бенвенуто и Бананито.

Он пробежал практически через целый город, а стражники все гнались за ним, высунув языки. Вот площадь перед королевским дворцом, вот колонна, на которой Цоппино провел в один раз такую хорошую ночь…

– Ну, последний прыжок, – сказал Цоппино своим лапкам, – и мы будем в безопасности!

И лапки с таковой готовностью отозвались на его призыв, что Цоппино, вместо того дабы вскарабкаться на колонну, со всего разбега налетел на нее в этот самый момент же превратился в рисунок – в набросок трехлапого котенка. Действительно, в тот момент он не пожалел об этом, по причине того, что стражники остались, как они сами писали позже в донесении, с носом.

– Куда она провалилась? – задавали вопросы они друг друга.

– Я видел, как она ринулась к колонне…

– Но поблизости никого нет…

– Тут что-то нацарапано. Наблюдай – какой-то проказник стащил в школе мел и нарисовал на колонне собаку.

– Что ж, отправимся из этого. Детские каракули – не наше дело.

А Бенвенуто в это же время катил свою тележку к дому, останавливаясь иногда, дабы отдышаться. По пути он кроме того присел два-три раза, по причине того, что уже еле держался на ногах от усталости. Словом, в то время, когда он выходил из дому, ему было около восьмидесяти лет, а в то время, когда возвратился обратно, ему уже перевалило далеко за девяносто. Подбородок Бенвенуто уткнулся в грудь, глаза затерялись среди морщин, а голос стал еле слышным, как бы доносящимся из-под груды опилок:

– Бананито, проснись, приехали!

Но Бананито его не слышал – он уснул, пригревшись под тряпьем.

Глава восемнадцатая, в которой вы проститесь с Бенвенуто-не-присядь-ни-на-минуту

– Что с тобой? Ты говоришь со своими тряпками? – За спиной Бенвенуто, который пробовал разбудить живописца, остановился ночной стражник.

– Говорю с тряпками? – переспросил Бенвенуто, дабы выиграть время.

– Ну да! Я же слышал, как ты что-то сказал вот этому чулку. Либо ты считал на нем дырки?

– Я, должно быть, сказал, сам того не подмечая, – пробормотал Бенвенуто, – понимаете, так устал… Весь день колесил по городу с данной тележкой. В мои годы это не так-то просто…

– Раз устали, так присядьте и отдохните, – сочувственно дал совет стражник, – все равно в таковой поздний час никто не начнёт продавать тряпки.

– Да, да, присяду, – дал согласие Бенвенуто и опустился на свою тележку.

– Понимаете, я также с наслаждением отдохнул бы на данный момент, – сказал стражник. – Разрешите?

– Отчего же, присаживайтесь!

– Благодарю! Понимаете, поскольку ночные сторожа также устают… И поразмыслить лишь, когда-то я желал стать пианистом, Пианисты постоянно играют сидя, и по большому счету вся их жизнь проходит среди красивой музыки. Я кроме того в школьном сочинении писал об этом. У нас была такая тема – Кем вы станете, в то время, когда вырастете?. Я написал тогда: В то время, когда вырасту, я стану пианистом, объеду с концертами всю землю, получу большое количество аплодисментов и стану известным. Я не нажил славы кроме того среди воров, по причине того, что до сих пор не поймал еще никого из них. Кстати, а вы не преступник, случайно?

Бенвенуто покачал головой. Он желал было утешить стражника, но у него уже не было сил. Он ощущал, как жизнь уходит от него с каждой минутой. Но он не разрешал себе встать и продолжал слушать разглагольствования стражника.

А стражник еще долго сказал о своей работе, о пианино, играть на котором ему так и не удалось обучиться, о своих детях.

– Старшему уже десять лет, – говорил он, – день назад он также писал в школе сочинение. Так как учителя с каждым годом дают одну и ту же тему – Кем ты будешь, в то время, когда вырастешь?. Я буду астронавтом, – написал мой сын, – и отправлюсь на спутнике на Луну! Я весьма желал бы, дабы так оно и вышло, но годика через два сыну нужно будет бросить школу и подыскать себе работу, по причине того, что одного моего жалованья мало. А как по-вашему, это весьма тяжело – стать астронавтом?

Бенвенуто покачал головой. Он желал еще добавить, что это совсем нетрудно, что в мире нет ничего неосуществимого, что ни при каких обстоятельствах не нужно терять мужества и ни при каких обстоятельствах не нужно расставаться со своими мечтами. По стражник кроме того не заметил, как Бенвенуто покачал головой. В то время, когда он посмотрел на него, ему показалось, что Бенвенуто уснул.

– Бедный старик, – пробормотал стражник, – по всей видимости, он и в действительности не на шутку устал. Ну, хорошо, продолжим наш обход.

И он с опаской, на цыпочках, отправился дальше. Но Бенвенуто продолжал сидеть, кроме того не шевельнувшись. У него уже не было сил встать.

Я подожду их так, – набрался воздуха он про себя, – подожду сидя. Я сделал все, что было в моих силах. Сейчас Бананито в безопасности.

Мысли Бенвенуто стали путаться, их как бы заволакивало туманом… Откуда-то издали до него донеслось внезапно пение – кто-то напевал колыбельную песенку… Позже он уже больше ничего не слышал.

Но колыбельная песенка, приятели мои, не почудилась Бенвенуто. Нет, просто Джельсомино по своему обыкновению тихо напевал во сне.

Голос его сперва заполнил комнату, после этого разнесся по всему дому и наконец загремел по всем переулкам. Он разбудил Бананито, и тот вылез из-под груды тряпья.

– Бенвенуто, – позвал он. – Бенвенуто, где мы? Что происходит?

Но Бенвенуто уже не имел возможности ответить ему.

Живописец выбрался из тележки и начал трясти его за плечо, как внезапно увидел, что рука Бенвенуто ледяная. А около все громче звучал голос Джельсомино, певшего ласковую колыбельную песенку.

Бананито ринулся наверх, разбудил Джельсомино и вместе с ним возвратился на улицу.

– Он погиб! – вскрикнул Джельсомино. – Он погиб для нас! Он израсходовал свои последние годы на то, дабы спасти нас, пока мы нормально дремали.

Сейчас в конце улицы опять показался стражник, который только что говорил с Бенвенуто.

– Отнесем его в дом, – внес предложение Джельсомино. Но Бананито не пришлось помогать ему, по причине того, что Бенвенуто стал сейчас легким, как ребенок, и Джельсомино практически не ощущал его на своих руках.

Стражник постоял некоторое время у тележки.

Данный старьевщик живет, возможно, где-нибудь поблизости, – поразмыслил он, – мне бы нужно оштрафовать его за то, что он покинул свою тележку среди улицы. Но старик был таким хорошим… Сделаю вид, словно бы проходил другой стороной.

Бедный Бенвенуто! В его доме не было кроме того кровати, и пришлось положить его на пол, только подсунув под голову подушку.

Похороны Бенвенуто состоялись через два дня, по окончании многих других событий, о которых вы еще ничего не понимаете и о которых прочтете в следующих главах. На похороны пришли тысячи людей. И не смотря на то, что любой из них имел возможность бы поведать об одном из хороших дел Бенвенуто-не-присядь-ни-на-минуту, никто не стал произносить речей, Выступил лишь один Джельсомино. И первый раз в жизни он пел так негромко, что ничего не разбил и не сломал. Голос его был так же, как и прежде сильным, но звучал так мягко и ласково, что все слушавшие его почувствовали, как сердца их становятся лучше и лучше. Но еще раньше, как я уже сказал, Бананито и Джельсомино нашли исчезновение котенка Цоппино. Сперва, расстроенные и опечаленные смертью Бенвенуто, они не придали этому особенного значения, но позже забеспокоились.

– Он был со мной в тележке! – восклицал Бананито. – Я, действительно, не видел его среди тряпок, но, представь себе, слышал, как он чихал.

– Он, само собой разумеется, снова впутался в какую-нибудь историю, – решил Джельсомино.

– Возможно, он возвратился в сумасшедший дом, дабы выручить тетушку Панноккью и Ромолетту?

– Все что-то делают, – чуть не плача сказал Джельсомино, – один лишь я сижу сложа руки. Видно, я лишь и могу, что бить люстры да пугать людей.

В таком отчаянии он еще ни при каких обстоятельствах не был. И внезапно у него появилась прекрасная идея, броская, как утренняя звезда.

– Нет! – вскрикнул он. – Вы еще заметите, на что я способен!

– Куда ты? – удивился Бананито, видя, что Джельсомино быстро встал и надевает куртку.

– Настал мой черед функционировать! – ответил Джельсомино. – А тебе рекомендую сидеть смирно – стражники ищут тебя. Скоро ты услышишь обо мне! И еще как услышишь!

Глава девятнадцатая, в которой Джельсомино поет во все горло и устраивает ужасный переполох

По окончании суматохи, вызванной бегством Бананито, в безумном доме мало-помалу воцарилось самообладание уснули больные в палатах, уснули стражники в коридорах. Не дремал лишь поваренок на кухне. Он по большому счету редко дремал, по причине того, что всегда желал имеется и все ночи напролет рылся в мусорном ящике, разыскивая что-нибудь съедобное.

Поваренку не было никакого дела до бегства Бананито и тщетных усилий его преследователей. Ясно, что и до этого паренька, который остановился перед безумным домом и запел песню, поваренку также не было никакого дела. Он уплетал картофельную шелуху и, посматривая на Джельсомино, качал головой:

– Вот уж вправду сумасшедший! Где это видано, дабы юный человек распевал серенады перед безумным домом, а не под окнами прекрасной девушки! Но, это его дело… Но, какой сильный голос! Готов спорить, что стражники на данный момент заберут его.

Но стражники, измученные продолжительной и напрасной погоней за Цоппино, дремали как убитые.

Джельсомино, дабы попытаться голос, запел сперва совсем негромко, а позже неспешно все громче и громче. Поваренок от удивления открыл рот а также забыл про картофельные очистки.

– Вот это да! Кроме того имеется расхотелось!

В эту минуту вдребезги разлетелось оконное стекло, около которого стоял поваренок, и осколки чуть не угодили ему в нос.

– Эй! Кто там кидается камнями?

И, как бы в ответ на его вопрос, на всех этажах огромного мрачного здания, на всех его этажах одно за другим со ужасным звоном посыпались стекла. Стражники разбежались по палатам, решив, что больные подняли восстание, но скоро убедились, что это не верно, по причине того, что больные не смотря на то, что и проснулись, вели себя нормально и с наслаждением слушали пение Джельсомино.

– Кто это бьет стекла? – возмущались стражники.

– Тише! – шикали на них со всех сторон. – Не мешайте слушать! Какое нам дело до стекол? Они так как не наши.

Позже стали раскалываться на куски металлические решетки на окнах. Они ломались, как спички, и, плюхнувшись в ров, камнем шли ко дну.

Глава сумасшедшего дома, определив о происходящем, задрожал как осиновый лист.

– Понимаете, мне что-то стало холодно, – растолковал он секретарям, а про себя поразмыслил: Началось землетрясение! Он привёл к служебному автомобилю. – Я еду на доклад к министру! – кинул свой сумасшедший дом на произвол судьбы и спрятался на своей загородной даче.

– К министру! – злобно зашипели секретари. – Как же! К министру! Он попросту удрал! А мы должны погибать, как мыши в мышеловке! Ну, нет! Не посещать этому!

И друг за другом, кто на машине, а кто пешком, они также помчались по подъемному мосту. Через мгновение часовые лишь их и видели.

К этому времени практически рассвело. По крышам скользнули первые солнечные лучи. И для Джельсомино это было как бы знаком: Пой еще громче!

В случае если б вы лишь слышали, как он тогда пел! Его голос вырывался из горла, как будто бы пламя из кратера вулкана. Все деревянные двери сумасшедшего дома в далеком прошлом уже рассыпались в пыль, а металлические так погнулись, что уже и не походили больше на двери. Арестанты, каковые еще оставались в палатах, выбежали сейчас в коридор, шумно радуясь неожиданному освобождению. Часовые, служители, стражники сумасшедшего дома также поспешили к главным воротам и оттуда через подъемный мост ринулись на площадь. Все они внезапно почему-то отыскали в памяти о каких-то ответственных делах.

– Мне необходимо вымыть голову моей собачке! – сказал один.

– Меня пригласили провести пара дней у моря! – сказал другой.

– А я не поменял воду моим золотым рыбкам и опасаюсь, как бы они не подохли.

Никто не смог откровенно согласиться, что просто-напросто струсил, – через чур сильна была привычка лгать.

Словом, весьма скоро из всего персонала сумасшедшего дома в нем остался один лишь поваренок с кочерыжкой в руках. Он так и стоял, открыв от удивления рот. В первый раз в жизни ему не хотелось имеется, и в его голове, как будто бы струя свежего воздуха, пронеслась какая-то хорошая идея.

Ромолетта первая в палате увидела, что стражники удрали.

– А чего же мы ожидаем? Также нужно бежать! – внесла предложение она тетушке Панноккье.

– Это против всех порядков, – возразила ветхая синьора. – Но, иначе, поскольку все порядки против нас. Исходя из этого – бежим!

Они взялись за руки и устремились к лестнице, по которой уже неслись вниз десятки людей. Сумятица была немыслимая. Но тетушка Панноккья мгновенно различила в многоголосом шуме ласковые голоса своих котов. А верные ученики Цоппино также, со своей стороны, сразу же нашли среди пестрой толпы бегущих высокую старая женщина с жёстким лицом. Скоро коты, звучно мяукая, со всех сторон попрыгали на руки к своей покровительнице.

– Ну-ну, – заворчала тетушка Панноккья прослезившись, – отправимся домой. Один, два, три, четыре… Все тут? Семь, восемь! Кроме того на одного больше!

Восьмым оказался наш старый знакомый – Тузик. На руках у тетушки Панноккьи хватило места и для него. Сейчас Джельсомино прекратил петь и принялся расспрашивать всех удиравших из сумасшедшего дома о Цоппино. Но никто ничего не знал о котенке. Тут уж Джельсомино совсем утратил терпение.

– Остался там кто-нибудь? – задал вопрос он, показывая на сумасшедший дом.

– Никого, никого! – ответили ему.

– Ну, тогда смотрите!

Он набрал полную грудь воздуха, как пловец перед прыжком в воду, сложил руки рупором, дабы направить звук в нужном направлении, и испустил особенно громкий, просто невероятно громкий крик. В случае если у жителей Марса и Венеры имеется уши, то и они, само собой разумеется, слышали его на данный раз.

Достаточно вам заявить, что здание сумасшедшего дома закачалось, как будто бы на него налетел сильнейший ураган. С крыши во все стороны брызнули черепицы, здание накренилось, зашаталось и со ужасным грохотом упало в ров, подняв тысячи брызг.

Все это случилось в одну минуту. Подтвердить может поваренок – он оставался на кухне до последнего мгновения и чуть успел ринуться в ров, дабы переплыть его. На площадь он выбрался за миг перед тем, как все упало.

А в то время, когда стенки обвалились, громкое весёлое ура! разнеслось по площади, и именно сейчас взошло солнце, будто кто-то предотвратил его: Скорее, поторопись, не то потеряешь превосходное зрелище!

Восхищенный народ столпился около Джельсомино таким плотным кольцом, что кроме того журналистам не получалось приблизиться к нашему певцу и попросить его поделиться своими впечатлениями. Им пришлось удовольствоваться беседой с Калимеро Финансовым Мешком, который угрюмо стоял в стороне.

– Не могли бы вы сказать пара слов для газеты Вечерняя неправда? – обратились к нему журналисты.

– Мяу! – ответил Калимеро и повернулся к ним спиной.

– Изумительно! – вскричали журналисты. – Значит, вы один из очевидцев! Так поведайте нам, как тут ничего не произошло?

– Мяу! – опять ответил Калимеро.

– Чудесно! Значит, мы можем самым окончательным образом опровергнуть, что сумасшедший дом уничтожен и осуждённые разбежались по городу!

– Да осознайте вы наконец, – внезапно рявкнул на них Калимеро, – осознайте же вы наконец, что я – кот!

– Другими словами вы желаете сказать – собака? Так как вы мяукаете совсем по-собачьи!

– Да нет же, я – кот! Самый настоящий кот и ловлю настоящих мышей! Вот и по сей день я превосходно вас вижу. Имеете возможность попрятаться куда угодно, меня вы не проведете! Все равно вы – мыши, и все до одной попадете мне в лапы. Мяу! Мяу! Курняу!

И, сказав это, Калимеро подпрыгнул и припал к земле. Журналисты быстро запрятали свои авторучки и в страхе забрались в машины.

А отчаянно мяукавший Калимеро пролежал на том месте до самого вечера, пока его не подобрал какой-то сострадательный прохожий и не послал в поликлинику.

Ровно через час вышел экстренный выпуск Вечерней лжи. Всю первую страницу занимал громадный заголовок, набранный большущими буквами:

НОВАЯ НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ПРОДЕЛКА ПЕВЦА ДЖЕЛЬСОМИНО.
СВОИМ ПЕНИЕМ ОН НЕ УНИЧТОЖИЛ ДО ОСНОВАНИЯ СУМАСШЕДШИЙ ДОМ!

Редактор газеты потирал от наслаждения руки:

– Славненькое опроверженьице! Сейчас мы реализуем по крайней мере сто тысяч экземпляров…

Но вышло напротив. Мальчишки-газетчики, реализовывавшие Вечернюю неправда, стали скоро возвращаться в редакцию. Все они тащили обратно кипы нераспроданных газет. Желающих не было приобрести ни одного номера.

– Как? – вскричал редактор. – Что же тогда люди читают? Возможно, календарь?

– Нет, синьор редактор, – ответил какой-то мальчишка похрабрей, – календарь люди также не читают. Куда он годится, в случае если декабрь в нем называется августом? Оттого, что изменилось наименование месяца, никому не станет теплее. Все смеются нам прямо в лицо и рекомендуют делать из ваших газет кораблики.

В эту минуту в комнату вбежала собачка редактора. Она только что возвратилась с прогулки по городу, на которую сама себя сводила.

– Кис-кис! Иди сюда! Иди сюда, мой котеночек! – обрадованно позвал ее редактор.

– Гав! Гав! – ответила ему собака.

– Что? Да ты, думается, лаешь?

Вместо ответа собака дружелюбно вильнула хвостом и залаяла еще громче.

– Да так как это конец света! – вскричал редактор вытирая со лба пот. – Конец света!

Но это был всего лишь конец Королевства Лжи. По окончании того как упал сумасшедший дом, на свободе оказались много правдивых людей. В городе появились лающие собаки, мяукающие коты, лошади, каковые ржали по всем правилам зоологии и грамматики… В городе вспыхнула эпидемия правды, и большая часть населения уже заболело ею. Торговцы торопились поменять ярлыки на своих товарах. Какой-то булочник снял вывеску, на которой было написано Канцтовары, перевернул ее и на обратной стороне углем написал Хлеб. Перед его лавкой сразу же столпился народ, и люди стали шумно высказывать ему свое одобрение.

Но больше всего народу собралось на площади перед королевским дворцом. Данной толпой предводительствовал Джельсомино. Он звучно распевал свои песни, и люди сбегались на его голос со всех концов города а также из окрестных сел.

Джакомоне заметил из окна своего дворца эту огромную толпу и весело захлопал в ладоши.

– Скорее! Скорее! – заторопил он своих придворных. – Скорее! Мой народ желает, дабы я произнес речь. Смотрите, люди планируют, дабы поздравить меня с праздником!

– Гм, а какой же сейчас праздник? – задавали вопросы придворные друг друга.

Возможно, это покажется вам необычным, но они еще ничего не знали о произошедшем. Королевские сыщики, вместо того дабы сказать обо всем во дворец, попрятались кто куда. Иначе, коты, жившие во дворце короля Джакомоне, еще лаяли, – эти бедняги была последними лающими котами во всем королевстве.

Глава двадцатая, в которой Джельсомино своим пением изгоняет из страны короля Джакомоне

Никакой книги судеб, как вы понимаете, на свете не существует. Нет таковой книги, в которой предсказывалось бы все, что должно произойти. Дабы написать подобную книгу, необходимо быть, как минимум, редактором газеты Вечерняя неправда. Одним словом, книги судеб нет и не было кроме того во времена короля Джакомоне. И весьма жаль, по причине того, что, будь у короля такая книга, он имел возможность бы прочесть в ней то, что должно было произойти в данный сутки, в частности: Сейчас король Джакомоне не скажет речи!

Вправду, тогда как Джакомоне с нетерпением ожидал, пока слуги откроют ему двери балкона, по всему дворцу, откликаясь на голос Джельсомино, со звоном посыпались стекла.

– Запрещено ли осмотрительнее. – закричал Джакомоне слугам.

В ответ он лишь услышал: Трах-тах-тах-тах-тах!, которое донеслось из его спальни.

– Зеркало! – вскричал король. – Кто разбил мое любимое зеркало?

Удивленный, что никто не отвечает, его величество осмотрелся около. Увы! Он остался совсем один. Министры, адмиралы, придворные и камергеры при первом же сигнале опасности, другими словами при первой же высокой ноте Джельсомино, ринулись по своим комнатам. Они безотлагательно отшвырнули прочь свои шикарные наряды, каковые носили столько лет, и достали из-под кроватей ветхие чемоданы со своими пиратскими одеждами, бормоча наряду с этим:

– Если не надевать на глаз тёмную повязку, то я, пожалуй, смогу сойти за городского мусорщика.

– Если не пристегивать деревянную руку, никто меня не определит.

При Джакомоне осталось лишь двое слуг, в обязанности которых входило открывать и закрывать балконные двери. И не смотря на то, что стекол в дверях балкона уже не было, слуги стояли как вкопанные и иногда протирали дверные ручки своими кружевными манжетами.

– Бегите уж и вы заодно, – набрался воздуха Джакомоне, – все равно дворец на данный момент упадёт.

Вправду, сейчас, как будто бы хлопушки, стали лопаться лампочки в люстрах – это Джельсомино запел в полную силу.

Слуги не вынудили себя просить. Пятясь и кланяясь через каждые три шага, они добрались до двери, ведущей на лестницу. Тут они повернулись и, дабы поскорее спуститься, съехали вниз по перилам.

А Джакомоне прошел в свою комнату, снял королевский наряд и надел костюм несложного жителя, который приобрел когда-то, дабы неузнанным ходить по улицам своего города и слушать, что о нем говорят. (Действительно, ему быстро разонравилось это занятие и он предпочел отправлять в город своих сыщиков.) Костюм был коричневого цвета, он одинаково подошел бы и банковскому служащему, и доктору философских наук. А как хорошо сочетался коричневый цвет с оранжевым париком! Но, к сожалению, приходилось расстаться и с париком: он был через чур хорошо известен людям, куда лучше самой королевской короны.

– Мой любимый парик! – набрался воздуха Джакомоне. – Мои дорогие парики! – И он открыл шкаф, где ровными рядами висели его парики, похожие на головы марионеток, приготовленных к спектаклю. Тут уж Джакомоне не смог удержаться. Он схватил хорошую дюжину париков и сунул их в чемодан.

– Я возьму вас с собой в изгнанье! Вы станете напоминать мне об этих невозвратных радостных днях!

И бывший король спустился по лестнице, но не в подвал, как это сделали его придворные, каковые, как будто бы мыши, удирали из дворца по канализационным трубам. Он вышел в парк. Так как его уже также возможно было не считать королевским. Но все равно он был красивым, зеленым, полным запахов цветов.

Джакомоне подышал еще мало данной воистину королевской атмосферой, после этого открыл маленькую калитку, выходящую в какой-то переулок, убедился, что его никто не видит, и, пройдя метров сто, оказался на площади, в самой гуще народа, который восторженно приветствовал нашего Джельсомино.

Никто не определил короля – так как он в первый раз появился на улице лысым. Коричневый костюм и чемоданчик, который он держал в руке, придавали ему вид приезжего коммерсанта.

– Вы, должно быть, не местный? – внезапно задал вопрос его какой-то человек, дружески хлопнув по плечу. – Послушайте, послушайте, как поет наш Джельсомино! Вон он там, видите? Тот самый паренек… Заметив его на велосипедных гонках, вы не поставили бы за него и двух сольдо. А в это же время слышите, какой голос?

– Слышу, слышу, – пробормотал Джакомоне, а про себя добавил: И вижу!

Он вправду заметил, как разлетелся на куски его любимый балкон, заметил то, о чем вы, возможно, уже догадываетесь, – королевский дворец упал, как карточный домик, которому надоело стоять, и целое облако пыли встало к небу.

Тогда Джельсомино взял еще одну высокую ноту, дабы разогнать пыль, и все заметили на месте дворца только груду развалин.

– Кстати, – опять обратился к Джакомоне его сосед, – вам никто не сказал, что у вас прекрасная лысина? Так как вы не обидитесь на меня за эти слова, правда? Посмотрите вот на мою.

Джакомоне провел рукой по своей голове и взглянуть на голову своего соседа, которая была круглой и гладкой, как резиновый мяч.

– В действительности, красивая лысина, – дал согласие Джакомоне.

– Ну что вы! Лысина как лысина… Вот ваша – это да! Ваша – просто блестящая! Особенно на данный момент, при солнце. Она так блещет, что глазам больно.

– Ну что вы! Это через чур любезно с вашей стороны, – пробормотал Джакомоне.

– Да нет же, я нисколько не преувеличиваю! Понимаете, что я вам скажу? В случае если б вы являлись членом нашего клуба лысых, то вас обязательно избрали бы его президентом.

– Да, и единогласно!

– А что, разве имеется таковой клуб лысых?

– Само собой разумеется! Действительно, до вчерашнего дня он существовал нелегально, но сейчас он станет легальным. В него входят лучшие граждане нашего города. И понимаете, стать членом клуба не так уже тяжело. Необходимо лишь, дабы на голове у вас не было ни одного волоса. Находятся кроме того люди, каковые вырывают себе волосы лишь для того, дабы войти в наш клуб.

– И вы рассказываете, что я…

– Ну да, вы имели возможность бы стать президентом нашего клуба. Готов спорить на все что угодно!

Вот в то время, когда Джакомоне по-настоящему расстроился, Значит, – поразмыслил он, – я жестоко совершил ошибку в выборе профессии. Вся моя жизнь – это сплошная ошибка. А сейчас через чур поздно, дабы затевать сперва.

Воспользовавшись общей толкотней, Джакомоне улизнул от своего собеседника, выбрался из толпы и отправился по пустынным улицам. А в чемодане у него безрадостно шуршали двенадцать париков. Пара раз он подмечал, как из канализационных люков выглядывали головы, каковые он как словно бы где-то уже видел раньше. Не его ли это пираты? Но головы эти сразу же исчезали при виде этого толстого лысого гражданина в коричневом костюме.

Бывший король направился было к реке, решив положить конец своей неудавшейся жизни. Но, подойдя к воде, он передумал. Открыв чемодан, он вытащил из него парики и друг за другом побросал их в воду.

– Прощайте, – тихо сказал Джакомоне, – прощайте, мои дорогие мелкие лгуны!

И парики поплыли по воде, но не затерялись бесследно. В тот же сутки их выудили мальчишки, что разбойничают на речных берегах не хуже крокодилов. Мальчишки высушили парики на солнце, напялили их себе на головы и устроили радостное шествие. Они пели песни и звучно смеялись, им было невдомек, что они справляют поминки по владычеству короля Джакомоне.

Нужно заявить, что самому Джакомоне еще повезло. Так как он может из своего королевства а также, пожалуй, станет президентом либо, по крайней мере, секретарем какого-нибудь клуба лысых.

Ну а пока он идет куда глаза смотрят, возвратимся в город и кинем последний взор на площадь перед дворцом.

Окончив свою разрушительную песню, Джельсомино стёр со лба пот и сказал:

– Ну вот… С этим также покончено… – Но на душе у него пришлось нелегко: Цоппино все еще не отыскался.

– Где же он бывает? – задавал вопросы себя наш герой. – Я бы не желал, дабы он остался под развалинами сумасшедшего дома. Так недолго и до беды.

Но масса людей отвлекла его от грустных мыслей.

– Колонна! – кричали со всех сторон. – Необходимо сломать колонну!

– На ней изображены походы короля Джакомоне. А это неправда, по причине того, что Джакомоне ни при каких обстоятельствах и носа не показывал из своего дворца!

– Хорошо, – дал согласие Джельсомино, – колонне я также пропою серенаду по всем правилам. Разойдитесь мало, дабы она никого не придавила.

Люди, что стояли около колонны, сразу же попятились, масса людей на всей площади всколыхнулась, как будто бы вода в ванне. И тогда Джельсомино заметил там, на колонне, в каких-нибудь двух метрах от земли хорошо привычный рисунок трехлапого котенка.

– Цоппино! – весело закричал он.

Рисунок заколебался, его линии на мгновение изогнулись, но после этого опять застыли без движений.

– Цоппино! – еще громче позвал Джельсомино.

На данный раз его голос проник в мрамор, преодолел его твердость, Цоппино отделился от колонны и спрыгнул на землю.

– Уф! До чего же хорошо! – промяукал он, целуя Джельсомино в щеку. – В случае если б не ты, я бы так и остался приклеенным к данной колонне, и меня в итоге смыло бы дождями. Я обожаю чистоту – это всем известно. Но погибнуть смытым мне никак не улыбается…

– Но вы совсем забыли обо мне, приятели мои, – услышали они внезапно голос живописца Бананито. Раздав направо и налево много хороших толчков и пинков, он наконец протиснулся через толпу к своим товарищам.

– В случае если с тобой еще раз произойдёт что-нибудь подобное, я нарисую тебя заново, мой Цоппино, и ты станешь еще более прекрасным и совсем настоящим!

Трем приятелям, каковые только что встретились, необходимо очень многое поведать друг другу. Исходя из этого покинем их в покое.

Ну а колонна? А она никому не мешает. Напротив, неправда, изображенная на ней, будет напоминать людям о том, что когда-то в их стране властвовал бессовестный лгун и что достаточно было в один раз лишь хорошо спеть песню, дабы уничтожить все его королевство.

Глава двадцать первая, в которой Джельсомино, дабы никого не обидеть, забивает гол, а за ним и другой

Эта история будет совсем закончена, в то время, когда я скажу вам самые последние известия. Дело в том, что, спеша дописать прошлую главу, я совсем забыл, что в кармане у меня лежат заметки, каковые я сделал в тот сутки, в то время, когда Джельсомино поведал мне о своих приключениях в Стране Лгунов. Из этих заметок явствует, например, что никто, ни при каких обстоятельствах, нигде и ничего не слышал больше о короле Джакомоне. Исходя из этого я кроме того не могу вам сказать, стал ли он порядочным человеком либо же пиратская натура взяла в нем верх и снова повлекла по плохой дороге.

Из этих заметок я определил кроме этого, что Джельсомино, который был, в общем, доволен своими делами, проходя по основной площади, любой раз ощущал себя так неудобно, как будто бы в ботинок ему попал камешек.

– Разве так уж необходимо было разрушать дворец и превращать его в груду развалин? – упрекал он себя. – Разбей я только пара стекол, Джакомоне все равно бы лишь и видели. А позже возможно было бы позвать стекольщика, и все было бы в порядке.

Но скоро Бананито позаботился о том, дабы избавить приятеля от этого камешка. Он вернул дворец своим простым методом – при помощи нескольких листов бумаги и коробки красок. Он израсходовал на это полдня и не забыл кроме того про балкон. И в то время, когда на фасаде нового дворца появился балкон, люди «настойчиво попросили», дабы Бананито поднялся на него и произнес речь.

– Послушайте моего совета, – сказал Бананито, – издайте закон, запрещающий кому бы то ни было произносить речи с этого балкона. К тому же я живописец, а не оратор. А вдруг вам так уж хочется услышать обращение, то обратитесь лучше к Джельсомино.

Сейчас на балконе появился Цоппино:

Люди зааплодировали ему и не стали больше потребовать никаких речей.

Из другого листка, отысканного в кармане, я выяснил, что тетушка Панноккья стала директором университета по охране бездомных котов. И это отлично. Уж теперь-то возможно не беспокоиться, что кто-нибудь вынудит котов лаять. Ромолетта возвратилась в школу и по сей день, возможно, сидит в классе. Лишь не за партой, а за столом – у нее хватало времени, дабы стать учительницей.

И наконец, на самом мелком листке я отыскал лишь одну строке: Война закончилась со счетом один-один. Вы лишь поразмыслите – я чуть не забыл поведать вам о войне!

Это случилось через пара дней по окончании бегства короля Джакомоне. Оказывается, Джакомоне, рассчитывая на пушки, каковые нарисует ему Бананито посредством своего карандаша, втайне от своих подданных объявил войну одному из соседних стран. Самую настоящую войну, так что армии обоих стран уже отправились к границе, дабы встретиться там и сражаться не на жизнь, а на смерть.

– Но мы совсем не желаем вести войну, – заявили новые министры. – Мы же не такие пираты, как Джакомоне…

Один журналист отправился к Джельсомино, который сейчас действительно занимался музыкой, готовясь выступить с настоящим концертом.

– Что вы думаете о войне? – задал вопрос его журналист.

– О войне? – удивился Джельсомино. – Предложите соперникам устроить вместо войны хорошую футбольную встречу. В случае если наряду с этим и окажется пара ушибленных коленок, то крови, во всяком случае, прольется мало.

К счастью, эта идея оказалась по душе и другой стороне, по причине того, что там также никто не желал вести войну. И вот в одно из ближайших воскресений состоялся футбольный матч. Само собой очевидно, что Джельсомино болел за свою команду и без того увлекся, что в один из самых острых моментов не выдержал и закричал: Бей! Тут мяч влетел прямехонько в сетку ворот соперника, как это уже произошло в самой первой главе.

Но в ту же минуту Джельсомино закричал:

– Мы желаем лишь честной победы. В спорте не должно быть никакого обмана!

И срочно забил гол в другие ворота. Я уверен, что на его месте вы бы, само собой разумеется, сделали то же самое.